Молодость

Несмотря на обстрел, красноармейцы окружили кухню, открыли котел, полный сварившейся баранины. Некоторые уже отвязывали от поясов неразлучные котелки, чтобы получить свою порцию. Но Терехов, стоявший на стогу сена с биноклем в руке, крикнул:

— По места-ам!

И тотчас все увидели, как от реки по бугру двигались в обход Сергиевки колонны белых. Севастьян дал по передней колонне длинную очередь. Белые залегли, а через минуту двинулись дальше, не меняя боевого порядка. Презрением и самоуверенностью веяло от этих колонн, под пулями не желавших рассыпаться в цепь.

Рявкнули английские пушки с бронепоездов, запылали деревенские постройки, между халупами заметались оторвавшиеся кони. Николка с нетерпением ждал, когда заработает батарея алатырцев. Однако трехдюймовки швырнули по паре снарядов, встали на передки и понеслись к южному участку. Там уже кавалеристы, не выдержав напора врага, садились на коней и скакали к насыпи, чтобы прорваться или погибнуть.

Терехов перебросил один взвод на юг и продолжал вести бой, облегчая маневр Алатырского полка. Он еще ночью понял, в какой мышеловке очутился отряд, и теперь ничему не удивлялся. Даже стал как будто спокойнее, не горячился. Только узкое, худощавое лицо еще больше почернело, а цыганские глаза сузились, и далеко был виден их недобрый блеск.

— Николка, воды! — крикнул Севастьян, продергивая в приемник новую ленту. — Давай бегом! Видишь, «чай» вскипел!

Мальчуган увидел, как белая струйка пара заиграла над кожухом пулемета, и кинулся в ближайшую избу, В сенях наткнулся на ведро с водой, схватил его и, расплескивая, побежал назад. За стогом сена, где стрелял «максим», вдруг наступила тишина. Потом что-то мелькнуло там, понеслось… Это Касьянов, согнувшись на козлах, гнал наметом лошадей в конец огородов, откуда слышалась оружейная пальба и крики «ура».

«А как же воду? — подумал Николка. — Нести или нет? Да ведь закипело, в кожухе-то… Скорей!»

Он торопливо шагал вдоль межи. Пули звонко попискивали, рассекая воздух. Иногда они щелкали, попадая в дерево или постройку. Это белогвардейцы стреляли разрывными. Вот застрочил вражеский пулемет. Над головой поднялся сплошной гул, будто натянули дрожащие от ветра струны. Высоко берет, не страшно. А теперь струны умолкли и загудели ниже. Одна пуля пробила ведро, и вода захлюпала на землю. Вторая рванула полу шинели. Паренек споткнулся и упал.

— Режет без роздыха, проклятый, — сказал Николка вслух, инстинктивно зарываясь в межу. — Ну пускай считает меня убитым.

Он лежал на животе, не шевелясь, выжидая затишья. Но пули подняли около него такой страшный визг, так кромсали вокруг чернозем, что доброволец вскочил и бросился обратно к деревне, крепко держа в руке опустевшее, уже никому не нужное ведро. Лишь у самых дворов пришел в себя. Здесь тоже творилось непонятное. Мимо пробегали, запыхавшись, красноармейцы. Все были очень бледны и даже не смотрели на добровольца.

— Что это? Куда вы? — спросил Николка рябоватого командира второго взвода и остался с раскрытым ртом.

Он ясно увидел входившую в деревню цепочку людей, одетых в желтоватые английские френчи, с черными погонами на плечах.

«Марковцы… стрелять надо!» — мелькнула в голове мысль.

Николка палил из карабина, удивляясь, почему в цепи никто не падает. Он хорошенько прицелился с колена в одного, шагавшего впереди остальных, нажал скуск. Белогвардеец пошатнулся, сделал еще два шага и упал.

«А! Подавился!» — и снова подвел мушку под движущуюся фигуру.

Но кто-то схватил мальчишку за плечи и помог спуститься по деревянной лестнице в погреб, оказавшийся плотно набитым селянами. Несколько бойцов, попавших сюда раньше Николки, испуганно озирались, вздыхали, продолжая сжимать в руках уже ненужные винтовки.

— Снимай шинель, пузырь, — шепнул Севастьян, помогая мальчишке раздеться. — Этаким манером ты угодишь прямо под шомпола.

— А пулемет где? — спросил Николка.

— Патроны кончились, лошадей побило. Да и ствол уже расплавился без воды. Отвоевался, значит. — Севастьян сунул ему зипунный пиджак, который успел выменять у мужика на шинель. — Надевай! Ты — возчик, понял? Возчик из Орлика, подводу потерял — сильно напугался. Больше ничего не знаешь и стрелять — боже упаси! — не умеешь.

Николка молчал. Наверху шумно прошли цепи марковцев, переговариваясь.

— Вытряси карманы-то, — поучал Севастьян. — Бумажку порви! Звездочку сними, иначе пропадешь! Да не прячь за обмотку, не прячь! Ремней из тебя нарежут, смекай немножко!

Где-то в отдалении прокатилось надсадное «ура». Еще, еще. Стрельба то разгоралась, то затихала. Это отряд прорывался к своим за железную дорогу, а здесь— плен, кровавая расправа, смерть…

Вдруг светлое отверстие в яму закрылось и резкий голос скомандовал:

— Кто там в погребе, вылезай! Бросаю гранату! Мужики закрестились, полезли наверх. За ними шмыгнул Севастьян. Остальные бойцы, помешкав, выбрались тоже. В яме стало просторнее, и Николка отступил в угол. У него от страха сжалось сердце… он взял карабин, достал патрон и уперся стволом в подбородок.

Но тут он вспомнил о старшем брате.

«Трус! — подумал мальчуган. — Может, спасешься… братка выручит… у него целый полк», — и, отбросив карабин, полез наверх.

Глава сорок восьмая

Рано утром полк Антона Семенихина пошел в наступление, стараясь высвободить отрезанные в Сергиевке части. Бронепоезд «Стенька Разин» поддерживал пехоту артиллерийским и пулеметным огнем, пока «Три святителя» и два других бронепоезда заделывали на станции Кшень свои вчерашние пробоины.

Офицерский батальон марковцев, лежавший у железной дороги, подпустил красные цепи вплотную к насыпи и кинулся в штыки. Этим моментом и воспользовались алатырцы. Бросив обоз и давно опустевшие зарядные ящики, они вымахнули в туче пыли из-за бугра прямо на боевые порядки белых. Началась лихая рубка. Все смешалось, спуталось — топот, крик и лязг.

Степан, находившийся в первой цепи, смотрел в ту сторону, откуда вылетели конники, с мучительной тревогой ожидая увидеть отряд Терехова. Но проходили минуты, а никто не появлялся. Только серые вихри носились по долине да родниковыми брызгами сверкали клинки.