Молодость

Бачурин умолк, будто сам не верил в чудесное спасение. Поправил на плече трофейную винтовку, строже и внимательнее стал смотреть вперед.

— Куда ж девался Красов? — спросил Николка.

— Ушел в Пушкарскую. Адрес нам дал: если, говорит, не удастся через фронт перескочить — работенка и здесь найдется!

Они шагали параллельно дороге, не удаляясь и не приближаясь к ней.

— Разыскать бы полк братки Степана, — мечтал вслух Николка. — Нам с Касьяновым пулемет дадут, а ты — в конную разведку…

— Врут, не достать им Москвы! — убежденно прошептал Бачурин.

Долго шли молча, занятые каждый своими мыслями. Николка тронул за рукав бачуринской шинели:

— Ты — рабочий?

— Я, брат, краснодеревец. Понимаешь? Что угодно сделаю из простой доски, — не без гордости объяснил москвич. — Но сейчас я должен драться с Деникиным! Мы его отполируем, будь уверен!

Подошли к одинокой избушке, черневшей на отшибе возле деревни Каменки. Остановились у колодца. И только теперь почувствовали, до чего всех мучила жажда.

Беглецы потянулись к бадье и… оцепенели. На высоком журавле качался удавленный человек.

Оглянувшись по сторонам, Бачурин постучал в окно бедной хижины.

— Что надо? — отозвался изнутри злобный женский голос.

— Тетенька, выйди на минутку.

Громыхнула щеколда. В приоткрывшуюся дверь высунулась голова молодой женщины. Заметив английскую шинель на Николке, она подалась назад, но Бачурин шагнул к ней и что-то промолвил вполголоса.

— Ах, господи… Заходите, — сказала женщина, подобрев. — Мой муж тоже, небось, вот так-то…

— У красных? — поинтересовался Бачурин.

— С нашими ушел. Разве ему можно остаться? Партийный. Вон его товарища схватили беляки и сразу — на веревку, — показала она в сторону колодезного журавля.

В избе было тепло, пахло щами и свежеиспеченным хлебом. Хозяйка зажгла керосиновую лампочку без стекла, прикрикнула на детишек, чтобы сидели тихо, и собрала бойцам поесть.

— Кушайте! Далеко вам еще шагать…

— Спасибо, молодайка. От угощения не откажемся. — Бачурин взял ложку, не спуская голодных глаз с дымящейся миски. — А щи у тебя славные. Вовек таких не едал!

Но только принялись за ужин, как на дороге заскрипели колеса и долетел громкий армейский разговор… Бачурин с Касьяновым выскочили в сени, захватив единственную винтовку.

— А ты чего сидишь, дите неразумное? — всплеснула руками хозяйка, кидаясь к Николке. — Белые идут сюда! Снимай одежонку-то и ложись на печку! Скажу: братенек заболел… Ложись скорей!

Она пихнула шинель — подарок Севастьяна — под печку, заложив ее дровами. Укрыла мальчугана на теплых кирпичах лоскутным одеялом! Расторопность женщины и какая-то исключительная находчивость удивили Николку.

На улице закричал человек, вероятно продрогший в дороге:

— Господин прапорщик, распорядитесь насчет закуски! Да чтобы эдакая настоящая—под градусы!

— Слушаю-с, господин полковник, — прозвучал молодой, ретивый голос.

Дверь в избу шумно распахнулась. На пороге остановился невысокий, хрупкий юноша в расстегнутой шинели, с шомполом в руке — символом короткой расправы. Лицо мятое, пьяное. На плечах — синие алексеевские погоны. Николка часто видел в обозе таких офицеров, которые догоняли свои полки, но думали больше о водке и закуске, нежели о предстоящем включении в строй.

— Эй, баба! — гаркнул алексеевец. — Сварить барана! Живо!

— Нету барана! Три паршивых овцы осталось—вся наша жизнь, — заголосила хозяйка.

Шомпол с треском опустился на стол.

— Не вой, дуреха! Нам некогда! Вари овцу, черт с ней, — приказал он.

Женщина умолкла, однако прапорщик видел по ее лицу, что она не хочет подчиниться. Тогда, желая показать власть и силу, перекосив рот скверным ругательством, барчук пошел на упрямицу, медленно поднимая зажатый в руке шомпол. Николка заметил, как темный ужас метнулся в глазах молодки, как в воздухе свистнула безжалостная сталь, и крик острой физической боли ударил по нервам…

— Силы небесные!.. Что я сделала ироду проклятому?

Алексеевец опустил руку, словно испугавшись собственного поступка. Но тотчас принялся ожесточенно бить, как бы вымещая на худенькой спине женщины свою минутную слабость. Он свистел шомполом, сек в клочья ситцевую кофту и белое обнаженное тело. Хозяйка упала возле загнетки. Страшно стало в избе, наполненной нечеловеческими воплями. А удары сыпались на плечи, на грудь, на растрепанную голову молодухи.

У Николки все спеклось внутри, замерло сердце. Ему казалось, что убивают его родную мать. Не помня себя, мальчишка рванул из кармана неразлучный наган и, высунувшись с печки, нажал тугой спуск.

Блеснуло пламя выстрела… Прапорщик выронил шомпол и начал валиться, корчась и подгибая колени. Он стукнулся лбом у ног хозяйки, закончив беспутную жизнь смиренно и кротко — земным поклоном.

Николка спрыгнул на пол и остановился в полной растерянности. Было ясно, что он погубил себя, товарищей и эту женщину с детьми. В избе царила давящая тишина, позволяя слышать голоса за окном, шаги, щелканье винтовочных затворов. Белогвардейцы спешили на выстрел.

Из сеней в приоткрытую дверь показалось тревожное лицо Бачурина. Очевидно, москвич не нуждался в объяснениях и даже не взглянул на убитого.

— А ну, стрелок, смазывай пятки… Бегом!

Он схватил за ноги синепогонника и поволок через порог, чтобы спасти хозяйку от неминуемой расправы.

Молодуха достала из-под печки шинель и помогла Николке одеться. Сунула в карман паренька горбушку хлеба. Избитая, но сохранившая здравый смысл и силу воли, она снова проявляла находчивость и деловитость.

Касьянов, поджидая во дворе друзей, держал винтовку наготове. Затем побежал вместе с Бачуриным и Николкой в ближайший овраг.

Глава четырнадцатая

По Кромской к центру города мчалась легковая машина, забрызганная жидкой грязью. Дождь хлестал в толстое ветровое стекло, мешая шоферу видеть дорогу, и без того подернутую вечерней мглой. На заднем сиденье покачивались командир сформированной в Орле 55-й дивизии Станкевич и начальник штаба Лауриц, возвращавшиеся с осмотра укрепленного района.

— Это, позвольте вам заявить, не укрепления! — раздраженно говорил Станкевич, не глядя на соседа, но всю силу упреков обращая именно к нему. — Это черт знает что! Полевые окопы в неполный профиль, без соединительных ходов, без командных и наблюдательных пунктов! И почему вы решили, что подступы к Орлу нужно защищать только со стороны города Кромы?