Молодость

— Я ничего не решал, товарищ комдив. Я был только начальником штаба укрепрайона, — с упрямством обиженного человека возразил Лауриц.

Станкевич качнулся на сиденье, будто от сильного толчка, удивленно поднял брови.

— Позвольте! Начальник штаба — душа всего дела! Теперь вы назначены начальником штаба моей дивизии, и я считал такую преемственность очень желательной, поскольку нам придется защищать Орел. Но если человек не уяснил своих функций…

— Я постараюсь оправдать ваши надежды, товарищ Комдив, — поспешно обернулся Лауриц, предупреждая нежелательные выводы, и доверительно прибавил: — Мы с вами — офицеры, грешно подводить друг друга.

Слова эти, казалось, не произвели никакого впечатления на Станкевича. Однако больше он не заговаривал.

Дождь лил, размывая булыжные мостовые, уносясь мутными потоками в полноводную Оку и ее приток Орлик. Ветер гремел оторванной жестью на крышах, колотил оконные стекла. Проезжавшие извозчики и автомобили, с разгона влетая в лужи, обдавали грязью прохожих, застигнутых на краю тротуара.

На Волховской комдив сухо попрощался с начальником штаба и вылез из машины. Он торопился к дочери, выросшей после смерти матери у него на руках и оживлявшей своей беззаботной веселостью служебные будни отца.

Лауриц проехал к бывшему институту благородных девиц, где находилась его квартира, и отпустил машину. Едва успел раздеться, как за дверью послышались шаги и появился доктор Цветаев. Он походил на загнанную лошадь: мокрый, тяжело дышащий, с тревожно мигающими глазами… Упав на стул, молча сверлил нетерпеливым взглядом Лаурица.

Лауриц презрительно усмехнулся.

— Видимо, доктор узнал кое о чем неприятном?

— Игорь Августович, — Цветаев подвинулся к нему, едва удерживаясь на стуле, — вы тоже слышали?

— Да, мне известно о новых назначениях в штабах. Но, доктор, не долго осталось ждать…

Цветаев перебил:

— А вам известно, что Троцкий отстранен от участия в делах Южного фронта?

— То есть, как отстранен? — медленно приподнял багровое лицо Лауриц и, словно обессилев, плюхнулся на диван.

Рискуя окончательно соскользнуть со стула, Цветаев перегнулся и зашептал:

— Сейчас у меня был Блюмкин… Действительно, в штабах идет коренная перетасовка. Многих старых военных специалистов поснимали, на их места присылают других. И, конечно, при такой рецептуре одним из первых погорел Енушкевич…

— Э, черт… Удалось ли ему оформить производством директиву о виновниках поражения?

— К сожалению, Игорь Августович, номер не вышел… Все расстрелы командиров и комиссаров частей, что производились по приказу Троцкого, отменены.

Лауриц, державший в руках малахитовое пресс-папье, грохнул, им об стол с такой яростью, что под зеленым сукном проломилась доска. Вскочил, совершенно пунцовый, зашагал из угла в угол… Истребление лучшей части командного и политического состава Красной Армии, задуманное дьявольски тонко, сорвалось!

Но тут же, пылая гневом, Лауриц подумал о себе… Не труслив был прожженный авантюрист, а качнулась-таки под ним земля. Он вспомнил негодующий тон комдива Станкевича. Как теперь повернется дело? Удастся ли приспособиться к новым людям, к новой обстановке?

Лауриц великолепно понимал, что Орел является для Деникина воротами Москвы, и готовил по соответствующей инструкции отмычку. Но в решительных мероприятиях большевиков на Южном фронте увидел он смертельную опасность. Слишком очевидны следы вредительства в укрепрайоне, в медленном формировании войсковых частей, в нарочитой запутанности штабных документов.

Раньше Лауриц гордился своей дерзостью в агентурной работе, сейчас боялся за нее. Он боялся и «погоревшего» Енушкевича, и Ефима Бритяка, подготовлявшего взрывы мостов, и Цветаева, знавшего слишком много…

Взглянув на часы, Лауриц заторопился. Он должен был уходить.

— Игорь Августович, — сказал Цветаев, читая мысли Лаурица, — стоит ли нам еще рисковать с распространением прокламации?

— Она готова? Дайте сюда!

Цветаев развинтил мундштук и вынул свернутую трубочкой бумажку с проявленным химическим способом текстом. Прокламацию прислали из штаба командующего Добровольческой армией генерала Май-Маевского для разложения красного тыла. Лауриц пробежал ее глазами:

«Братья крестьяне!

Скоро добровольцы с помощью американцев и англичан освободят всю Россию. Соберется Учредительное собрание…»

— Какая чушь! — пожал плечами Лауриц, бросая прокламацию на стол. — Я начну с того, что отниму мой фольварк у мужиков и расстреляю каждого десятого за грабеж! Но если господам добровольцам хочется поиграть в кошки-мышки, то не возражаю. Велите отпечатать и развезти по уездам.

Он помолчал, одолеваемый непривычной тревогой.

— Кстати, доктор, заканчивайте всякие дела с «левыми» эсерами. Эта мелкота уже не играет роли, отслужила, и, вероятно, скоро мы сами ее перестреляем.

— А Клепиков?

— Он еще жив?

— Я принял меры… Впрочем, состояние его внушает мало надежды.

— Тем лучше. Забудьте о нем.

Глава пятнадцатая

Надев шинель, Лауриц вышел на дождь, в хмурое осеннее ненастье. Он шагал, засунув руки в карманы. Спустился от бульвара вниз по Волховской, пересек деревянный мост через Орлик. Тусклый свет уличных фонарей отражался в зыбких лужах, и прохожие опасливо маневрировали среди этих фосфорических узоров.

Из подъезда массивного кирпичного здания — бывшего банка «Русско-азиатского общества»—вышла группа военных. Лауриц узнал Станкевича, остановившегося на тротуаре, подумал:

«Так, поздравляю… советоваться в губком ходил! Офицер, черт возьми… без партийной указки жить не может!»

Он свернул на противоположный тротуар и, заметив рядом со Станкевичем молодцеватую фигуру Пригожина, задержался у столба. Пригожий что-то говорил, запальчиво и страстно. Долетали отдельные слова:

— На реке Ицке… окопы мелкие… сектор обстрела плохой… Я все объехал, товарищ комдив.

Затем послышался другой голос, требовательный и настойчивый. Это говорил комиссар Медведев, занятый формированием рабочего полка. Лауриц часто сталкивался с Медведевым и каждый раз был настороже. Его пугал этот известный бунтарь с Куваевской мануфактуры, которого не угомонили царские жандармы. Медведев принес из подполья, из тюремных казематов честное сердце и смелый взгляд большевика, умел глубоко и правильно оценивать события. И вот сейчас он доказывал, что за все недостатки укрепрайона люди будут платить кровью, что здесь не обошлось без вражеской руки…