Молодость

Вдруг подкатили к самому крыльцу розвальни и остановились. Кто-то, накрытый с головой рваной шинелью, поднялся в санях на колени и протянул забинтованные руки:

— Батя… погибаю…

На Марфу глянули из-под шинели два остекленелых глаза, и она отпрянула…Это был Ванька. Недавно младшего сына Бритяка вместе с другими карателями послали на передовую линию, за Чернаву. В тот же день красноармейцы повели наступление и сбросили врага в ледяные воды Сосны, вскрытой артиллерийскими снарядами. И вот ехал Ванька, с отмороженными руками и ногами, неведомо куда…

— Батя!

Марфа помчалась в горницу за свекром. Бритяк вышел раздетый, без шапки. Но розвальней у крыльца уже не было. Их захватил торопливый поток обоза, унося в бушующий снежный океан.

— Да чего ж мы сидим? Чего дожидаемся? — завизжала Марфа, лишь теперь почуявшая всю неотвратимость беды. — Ведь Степка с Настькой из нас жилы вырвут! Давай укладываться!

— Скажи на милость… Ванюшку сшибли — не дошел до Москвы, — бормотал Афонюшка, стоя на крыльце. Оглянувшись и не видя Марфы, он вернулся в горницу и начал собираться.

А Марфа с ожесточением вытаскивала из подъездного сарая новые розвальни с кузовком, стелила в них свежую солому, покрывала цветастым свадебным ковром. Обротав в теплой конюшне громадного першерона, купленного Бритяком у марковских интендантов, стала запрягать. Лошадь равнодушно топталась между оглоблями, печатая на чистом снегу навозные следы. Она поворачивала голову обратно к яслям, к душистому сену.

Исчезая в сенях. Марфа выносила узлы, подушки, одеяла. Появились окорока свинины, завернутые в скатерть, — дорогой тоже надо чем-нибудь питаться! Воз кряхтел, вырастая горой. Веревка змеилась в руках Марфы, перетягивала походное добро крест-накрест.

«Копается там… Седой пес! — злилась Марфа на свекра. — До ночи с ним не выберешься! А там партизаны, глядишь, налетят…»

Слово «партизаны» раздавалось теперь все чаще среди беглецов, принимая зловещий смысл. Да, они действовали, эти невидимые лесные герои, оседлав железнодорожную ветку и загнав врага в сугробы.

Марфа отворила амбар, чтобы взять мешок овса для першерона, и выскочила обратно, заслышав близкие голоса. Действительно, к возу подходили два обвязанных башлыками офицера.

— Находка, поручик, берите вожжи, — сказал тот, что хромал и опирался на грубо оструганную клюшку.

— Слушаю, — отозвался посиневший, сгорбленный стужей поручик. — Божий дар, господин ротмистр, не так ли?

Они, как по команде, уселись на ковер и тронули с места першерона:

— Но, милый!

Марфа догнала похитителей и с остервенелым визгом вцепилась в узлы.

— Не дам! Грабители окаянные! Мы ждали защитников, а тут чума налетела! С большевиками не справились, так у баб постирушки отнимать…

— Молчи, не то успокою, — хромой ротмистр взял на руку десятизарядную винтовку «Ли-Энфильда».

— Не боюсь! Стреляй, чистоплюй! Разбой, люди! Бей в меня, сухотка проклятая! Ка-ра-у-ул!

Она попыталась завернуть лошадь назад, но державший вожжи поручик привстал в санях и свистнул плетью. Гибкий хлыст, скрученный из тонких ремней, больно обжег лицо Марфы. Он свистнул еще и еще, сажая на бледной коже пунцовые рубцы… Последний удар достался першерону. Лошадь всхрапнула от неожиданности, дернула сани и тараном вломилась в шумный обоз.

Не помня себя, Марфа пришибленно стояла на ветру. Она больше не визжала и не гналась за своими узлами. Все летело к черту: и дом, и долголетняя нажива, добытая ценою подлой связи с Бритяком.

А бой у Крутых Обрывов разгорался сильней. Дробно прошивали пулеметы степную мглу, бухали пушки. Стрельба доносилась и со стороны гагаринского имения: там суматошно трещали винтовочные залпы, слышались взрывы гранат. Возчики на большаке стегали коней, бешено орали и неслись мимо,

Марфа поднялась на крыльцо, медленно переступая тяжелыми, словно чужими, ногами. Теперь она не знала, что делать. Входя в горницу изумилась: Бритяк, должно быть, и не подозревал о происшествии! Одетый в лисью шубу и круглую поповскую шапку, обутый в черные валенки, он стоял на коленях перед укладкой, пихая в синюю наволочку золотые и серебряные вещи. Это была его последняя опора и надежда.

У Марфы расширились хищные глаза… Нагнувшись, она взяла за дверью топор. Половица скрипнула, когда Бритякова сноха шагнула к укладке…

Афанасий Емельяныч вздрогнул и оглянулся:

— Сейчас… сей…

Осатаневшая баба замахнулась и хватила свекра острием топора в темя. Раздался легкий хруст костей… И сразу наступила тишина. Качнувшись, Бритяк упал без звука.

Марфа сунула за пазуху синюю наволочку с Ванькиной добычей. Принесла из сеней полведерную бутыль керосина. Обрызгала стены, мебель, увешанную расшитыми полотенцами божницу. Бросила на дорогую шубу свекра зажженную спичку и вышла.

Вскоре партизаны у Крутых Обрывов заметили над Жердевкой багровое пламя.

Глава сорок третья

Утром 20 октября полк Семенихина вошел по Болховской дороге в Орел, покинутый белыми. За ним двинулись другие части 13-й армии, а с запада в город вступили соединения Ударной группы, что не решились увенчать свой блестящий успех ночным штурмом.

Всюду еще были видны следы поспешного бегства корниловцев. На зализанных гололедицей мостовых валялись сбитые орудийными запряжками тумбы, фонарные столбы, расплющенные изгороди; ветер взвихрял у перекрестков бумажную труху и копоть спаленных архивов… Под ногами хрустело оконное стекло, кровавыми ранами зияли кирпичные стены разрушенных зданий. Возле массивного подъезда бывшего банка «Русско-азиатского общества» лежал кверху дном несгораемый шкаф, оскалив железные зубы сломанных запоров. Притихли гостиницы и рестораны, где круглыми сутками не умолкала визготня оркестров и пьяных шансонеток. В торговых рядах чернели провалы сорванных дверей и опустошенных витрин.

На бульваре молодые липы и ясени склоняли обнаженные кроны над трупами повешенных. Уходя из окружения, враг мстил безоружным людям, которые ждали с трепетом и надеждой советские войска.

«Опять предатели помогли Деникину, — думал Степан, шагая впереди колонны. — Троцкий устранен с Южного фронта, но его подручные, видать, пустили крепкие корни!»

Он знал, что одна из латышских бригад, наступая вчера на линию железной дороги Орел — Курск, получила категорический приказ остановиться в девяти километрах от станции Стишь. Тем самым зажатой в тиски корниловской дивизии предоставилась возможность не только выбраться ночью на оперативный простор, сохранив живую силу и вооружение, но даже вывезти награбленное имущество и угнать тысячи мобилизованных орловчан для новых формирований.

— Вот, комиссар, и получается у нас: на колу мочало, начинай сначала, — сказал Семенихин, мрачно разглядывая город, оскверненный захватчиками. — Эти выпущенные из мешка белые зададут хлопот! Деникин не захочет примириться с потерей Орла, пока у него есть боеспособные дивизии!

— А как на правом фланге Ударной группы? — спросил Степан — Говорят, вчера там складывалась обстановка в нашу пользу: латыши с червонными казаками помогли частям четырнадцатой армии окружить дроздовцев. Но связи между атакующими полками не было, и, конечно, противник воспользовался случаем — выскользнул целехоньким.