Молодость
Шрифт:
Полк миновал южную окраину города и вышел в поле. Впереди белели крыши приплюснутых на взгорьях деревень и снежные увалы, за которыми все ближе и явственней различались звуки сражения. Под настилом светло-сиреневых туч кружил самолет-разведчик, а в том месте горизонта, где легким пунктиром телеграфных столбов убегала железная дорога на Курск, дымили вражеские бронепоезда.
Глава сорок четвертая
Бронепоезда белых задерживались у станции Стишь из-за неисправности пути.
Это обстоятельство позволило
Осматривая линию обороны, Степан узнавал места первоначальных схваток за Орел. Да, это здесь — в черноземной мокрети — остановилась тогда измотанная тяжестью походов и свирепых боев Красная Армия, полная отрешенности и душевного ненастья. И вот она, пройдя через пылающий горн решительного сражения, вернулась сюда — упрямой и закаленной. Люди приводили в порядок старые окопы и пулеметные гнезда, укатанные снегом, прятали лошадей в ивняке лощины, где сохранились охапки сена и соломы от прежней кормежки.
Возле одинокой избы, оставленной жителями, Шуряков доказывал Севастьяну преимущества фланкирующего огня, если затащить пулемет на уцелевшую крышу.
— Обязательно затащу, — говорил он, хитро прижмуривая левый глаз. — Я им подбрею затылки… Пусть не думают, что мы лыком шиты, мылом клеены!
— Нет, парень, надежнее земли ничего на свете не сыщешь, — отворачивал пухлое лицо Севастьян, — Приткнулся, скажем, я на склоне ложбинки — благодать! Никому меня не видно, а пойдут — «максимке» потеха! Земля человека поит и кормит и в беде пуще родной матери бережет!
Починив путь, вражеские бронепоезда двинулись к Орлу. Головным шел «Три святителя». За ним, соблюдая незначительные дистанции, следовали «Генерал Корнилов», «Генерал Марков», «Генерал Шатилов», «На Москву», «Офицер», «Слава офицеру». Стальные чудовища поворачивали орудия на утерянный город. В амбразурах застрекотали пулеметы, зерна свинца прочертили на брустверах красноармейских окопов свои письмена.
С опасением взглянул Степан на дымок советского бронепоезда «Стенька Разин» у городского вокзала… Какую выдержку должен иметь Октябрев, чтобы принять вызов армады движущихся крепостей? Страшно было за друга и стыдно за собственную беспомощность.
«Он стоит на рельсах — лицом к противнику! А мы хоронимся… Земля пуще родной матери бережет», — упрекнул себя Степан, повторяя слова Севастьяна.
Жерла белогвардейских орудий лизнули тучевой настил ярко-оранжевыми языками — и все закачалось, бешено завыло и понеслось над головой. Не успело растерзанное небо стихнуть, как снова полыхало пальбой. В дело вступали разные системы и калибры, доставленные Антантой из арсеналов Бофорса и Круппа, Виккерса и Канэ.
Степан боялся смотреть на город, боялся увидеть там сатанинскую работу снарядов… Он лежал на мерзлой пахоте, стиснув зубы, а в груди стучало тревожно и жарко ноющее сердце.
Вдруг позади с металлическим звоном громыхнуло пространство, рассекая высь: у самых бортов «Трех святителей» взметнулись рыжие валы гравия и песка. Это открыла заградительный огонь гаубичная
батарея. Одновременно Степан заметил, что от вокзала сквозь дым и пламя разрывов полетел навстречу врагу «Стенька Разин». Развивая скорость, непобедимый соратник красной пехоты бил изо всех орудий; закопченная труба его несла, как боевой стяг, золоторунную гриву сыпучих и ярких искр.«Ну, Павел Михалыч, твой почин», — провожал Степан друга восторженно-сочувствующим и гордым взглядом, забыв первоначальные опасения.
Будто откликаясь на мысли Жердева, стремительный «Стенька Разин» послал несколько снарядов под колеса «Трех святителей». Замелькали в мутном воздухе куски шпал, заскрежетала разодранная броня… И когда неприятель остановился, на литых ребрах обшивки сверкнули фиолетовые молнии прямых попаданий. Раздался мощный взрыв… Головной бронепоезд закутался в черное облако и не отвечал.
— Готов! — злорадно объявил Терехов. — Испекся князь Емельницкий! Пожалуй, в котел или в боеприпасы клюнуло… Отвоевалась коробочка!
— Идут! Идут! — загомонили в окопах с той внезапной нервозностью, какая постигает людей от слишком напряженного ожидания.
Степан невольно вздрогнул, хотя отлично знал, что они придут и обязательно отсюда — из этой впадины, скрытой за сугробами. Он увидел на краю поля горчичную желтизну шинелей… Корниловцы шли в полный рост, сплошной стеной, без интервалов, с винтовками на руку. За первым рядом показался второй, а дальше с равными промежутками, как на учениях, выступали третий, четвертый и пятый.
Ледяную скованность и немоту не нарушали ни крики, ни выстрелы. До обороны полка доносился лишь мерный топот: белые маршировали в ногу!
«Что это? — Степан еще ни разу не был свидетелем столь нелепого и в то же время неотвратимо-грозного зрелища. — Кажется, Деникин и Май-Маевский с ума спятили, бросая в атаку свою гвардию сомкнутыми рядами!»
Но тут он вспомнил, что у красноармейцев осталось по пятнадцати патронов на винтовку и по две ленты на пулемет. Из-за этого, собственно, полк и не смог вчера продолжать наступление в орловском предместье.
— Интересно получается, комиссар, — сказал обычным тоном Семенихин, подползая к Жердеву и пристально следя за сужающимся полем. — Товарищу Серго доставили приказ фронтового командования о преследовании бегущего противника вдоль железной дороги Орел — Курск… Где же он, черт возьми, бежит?
— Сверху, стало быть, виднее, — отозвался Степан,
— Нет, кроме шуток? И, главное, в качестве логического следствия победной реляции, эстонскую дивизию отвели в резерв, а часть латышей перекинули под Кромы!
«Вот где кроется разгадка психического маневра», — сообразил Степан, нисколько не сомневаясь, что белым известно и об отсутствии патронов, и о количестве войск перед Орлом.
Подпустив корниловскую строевщину шагов на триста, Семенихин приподнялся.
— Внимание! — голос его звучал с предельно четкой выдержкой и достоинством. — Без команды не стрелять!
Он метнул взглядом по сизо-черной плотине винтовочных стволов на бруствере, покосился в сторону неприятеля и произнес раздельно и властно: