"Молва"

тревогой спрашивала мать.— Ты к нему совсем переселился!

— Какие там секреты! — отмахивался Яша. —

Слесарить нас с братом учит.

— А ему от этого какая прибыль?

— Мастерскую открыть хочет, чинить кастрюли,

сковородки, а нас в помощники возьмет, подработаем.

Но мать не успокаивалась.

— Скрытничает, таит от нас что-то, — жаловалась

она мужу. — Поговорил бы ты, отец, с ним, отругал.

— А за что же, мать, ругать-то? — хмурился отец.

— Да странно как-то все. Мореходку эвакуировали,

а он остался. Почему? Чует мое сердце, неспроста это.

— Верно: неспроста, —соглашался муж. — Придет

время, сам скажет, что к чему. В одном я, мать, уверен:

своих детей мы воспитали правильно.

С трудом поворачивая голову, Яков Яковлевич

смотрел на стену, где висели старые фотографии. Его взгляд

задерживался на одной из них. Вот он —матрос

революционного броненосца «Синоп» Гордиенко! Лихо

сдвинута бескозырка, на черной ленте — имя корабля.

Веселые глаза, удаль в лице, пышные боцманские усы.

Десять лет плавал он на «Синопе». Где только не

побывал, какие моря, страны не перевидал... А пришла

революция — стал матрос Гордиенко красным

пулеметчиком. Бил и гайдамаков, и деникинцев, и махновцев!

Эх, сейчас бы ему той удали и молодой силы!..

Матрена Диомидовна как бы догадывалась, о чем

думает муж, говорила с опаской:

— Лишь бы со шпаной не связался. Да еще этот

Бойко, что за человек — бог его знает. Нехорошо

говорят о нем. Будто был в строительном батальоне, а

потом утек оттуда. Будто жену с сыном бросил,

любовницу завел...

28

— Да все это злые люди треплют, а ты и

повторяешь. Яшка наш — парень с головой, твердый, плохому

человеку не доверится...

Но мать все это не убеждало. Она плакала ночами,

днем в тревоге металась от окна к окну, выглядывала

во двор, прислушивалась к шагам за дверью.

— Чисто Иисус Христос с креста снятый! — с ужасом

воскликнула она, когда Яша появился на пороге после

трехдневного отсутствия.— Нас бы с отцом хоть пожалел.

— Алексей знал, где я, — ответил Яша, смущенно

топчась на пороге.

— Да он сам под утро явился. Господи, с ума я с

вами сойду. Ты бы им что сказал, — обратилась она

к мужу.

Отец — небритый, с заострившимся носом и впалыми

щеками — лежал на кровати и, о чем-то думая, смотрел

в потолок на паутину трещин.

— Хватит, мать! Кажись, все уже переговорили,—

сказал он сурово. — Они уже взрослые, что к чему, им

виднее. Я бы на их месте тоже без дела не сидел.

Мать поднесла к глазам угол передника, ушла в

другую комнату.

— Где же ты все-таки был? — шепотом спросила

Нина.

Она поливала Яше из большого медного чайника —

водопровод не работал, — и все охала, рассматривая на

теле брата ссадины, царапины, синяки.

— Где был, там уже нет, — ответил Яша. — Много

будешь знать— скоро состаришься.

— Думаешь, я такая глупая, что ни о чем не

догадываюсь, да?

— Интересно...

— Очень интересно, — не унималась Нина. — Почему

ребята к вам с Лешкой зачастили? Какие такие у вас

секреты? Зачем вы с Лешкой вроде отделились от нас

и все в докторской квартире ошиваетесь? Разве тут

места мало?

— Лей же, ну! — приказал Яша громкой — тише,

чтобы не слышал отец: — Можешь ты не орать на весь

дом? И вообще...

— Что вообще?! — вскинулась Нина и окатила

брата холодной водой так, что струйки побежали по спине

за пояс, и он завертелся волчком. — Разве неправду я

говорю? И еще: что это на чердаке вы прячете, а?

29

— На чердаке?! — Яша мгновенно выпрямился.—

Ты лазила на чердак?

На чердаке, забитом разной рухлядью, была

спрятана запасная рация партизанского отряда, и Яша

отвечал за ее сохранность. «Эту вещь, — наказывал ему

Бадаев,— береги как зеницу ока». О рации на чердаке в

их группе не знал никто.

— Ты что побледнел? — испугалась Нина. — Нужен

мне твой чердак! Просто я видела, как однажды, еще

когда в городе наши были, ты с каким-то дяденькой

тащил туда что-то.

— Ну, это когда было! — махнул рукой Яша,

успокаиваясь.— Доктор, если помнишь, языков много знал,

и книг после него осталось тьма. Куда их было девать?

Не жечь же, не выбрасывать. Вот мы и снесли их на

чердак. Вернется человек — спасибо скажет.

— Врать ты научился — страсть! — сердито сказала

Нина и снова плеснула на него из чайника.

— Не веришь — проверь, — блаженно фыркая,

проговорил Яша. — Только учти, мышей и крыс там

развелось— ужас!

Нина вздохнула. Она очень любила брата, знала, что

и он ее любит. Несмотря на то, что ей еще не было

двенадцати, он относился к ней как к ровне, называл

«своим парнем». Когда он вдруг ошалело влюбился, «свой

парень» стал его личным курьером и чуть ли не

каждый день бегал в Красный переулок с «сов. секретными»

пакетами.

Но было это в той, другой жизни, до оккупации,

И казалось, что очень давно. Теперь же Яша

посерьезнел, стал замкнутым, где-то часто пропадал. Нина

видела, что ребята, которые бывали у них, во всем

повиновались Яше. Даже девятнадцатилетний Лешка — и тот

относился к младшему брату с особым уважением, как

будто старшим был не он, а Яков.