Монгол. Черный снег

Наутро я проснулась рано. Свет уже проникал в окна, золотыми лучами освещая стены. Я долго лежала, глядя в потолок, пытаясь понять, что теперь делать. Он спас меня, но почему? Может, он просто добрый человек? Или это его работа — спасать таких, как я? Я не знала. Но я знала одно — я должна показать ему, что благодарна.

Я встала, осторожно вышла в коридор. Тихо, чтобы не потревожить его. Нашла кухню, увидела кофеварку. Вспомнила, как готовила кофе для отца по утрам. Его лицо сразу всплыло перед глазами, и мне стало нехорошо. Но я отогнала эти мысли. Запах горячего напитка наполнил комнату, и я вдруг почувствовала себя дома. Хоть немного. Хоть на мгновение…Именно здесь. В его квартире.

Когда он вышел, я поставила перед ним чашку. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Я не знала, что он думает, не знала, как он отреагирует. Может, ему не понравится. Может, он выгонит меня за то, что я вмешиваюсь. Но он молча взял чашку и выпил кофе. Мои глаза расширились от удивления, но я не осмелилась сказать ни слова. Он поставил пустую чашку на стол и ушёл, не сказав ни слова.

Я осталась одна в его квартире. Смотрела на чашку, которую он оставил, и улыбалась. Это был хороший знак. Он не против, чтобы я осталась. Может, он даже рад, что я здесь. Я решила не терять времени. Начала прибираться. Нашла ведро, тряпку, моющее средство. Всё было так пыльно, словно здесь никто не жил годами. Я вытирала пыль, мыла полы, старалась навести порядок. Мне хотелось, чтобы ему здесь было хорошо. Хотелось, чтобы он видел, что я не бесполезная.

Пока я убиралась, нашла под кроватью старую коробку. Открыла её, и увидела деньги. Много денег. Они были аккуратно сложены, как в банке. Я не знала, что с ними делать, но у меня появилась идея. Куплю кастрюлю и посуду. Немного еды. Приготовлю ему ужин, чтобы показать, что он не пожалеет о том, что я здесь. Я взяла несколько купюр и положила в карман.

Вышла из квартиры, спустилась на лифте вниз. Думала о том, что куплю. Может, макароны. Или картошку. В голове рисовалась картинка, как я готовлю, как он улыбается. Он ведь умеет улыбаться? Все люди улыбаются. Но когда двери лифта открылись, я увидела его. Он стоял там, в дверях, и его глаза были ледяные. По коже побежали мурашки.

— Ты куда? — спросил он тихо, но в его голосе было что-то, от чего я замерла.

Я не успела ничего сказать, как он сделал шаг вперёд, схватил меня за запястье. Его пальцы были холодными, как сталь, и сильными, как тиски. Я не могла вырваться. Он разжал мои пальцы, и деньги выпали из рук. Я пыталась объяснить, что хотела купить еду, но слова застряли в горле.

Он наклонился ко мне, его лицо было совсем рядом, и я почувствовала его дыхание на своей коже.

— Я впустил в дом ребенка, а не воровку, — прошипел он, его глаза метали молнии. — Я ошибся!

Я смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Когда двери лифта открылись снова, он просто вытолкнул меня наружу. Я упала на холодный мрамор подъезда, и слёзы сами покатились по щекам. Он не тот, за кого я его принимала. Он не мой спаситель. Он такой же, как все. Жестокий, холодный. Может, даже хуже. Я осталась сидеть на полу, глядя, как двери лифта закрываются, увозя его обратно в его мир. А мой мир остался здесь, на холодном полу, в одиночестве и страхе.

Глава 4

Диана

Кажется, холод прошёл сквозь меня, заполнил всё до самых костей, но я не могла пошевелиться. Мир снова разваливался на части. Мои колени прижаты к груди, пальцы сжаты так сильно, что суставы побелели. Я не осмеливалась даже дышать, лишь отрывки его последних слов звучали в голове. Сижу возле подъезда на ступеньках…и не знаю что делать дальше.

«Воровка...» Это слово, как клеймо, гремело в ушах.

Я не знала, что ещё делать. Слёзы уже высохли, оставив за собой пустоту. Люди шли по улице, не замечая меня, и это чувство стало невыносимым. В один момент я просто перестала существовать для этого мира. И для него. Как это могло случиться? Как за несколько минут я оказалась снова здесь, снова на улице? Я хотела сделать всё правильно. Я хотела быть полезной. Просто купить кастрюлю. Просто купить что-то, чтобы показать ему, что я не бесполезная. И вот результат. Он швырнул меня, как мусор, как ненужную вещь. Его глаза — холодные и жестокие. Он не спаситель, он не тот, за кого я его принимала.

«Я впустил в дом ребёнка, а не воровку», — его голос хлестал, как плеть. И больнее всего было то, что он верил в это. Верил, что я обманула его.

Пытаясь сдержать слёзы, я сжала руки ещё сильнее. От боли в запястьях кружилась голова, но мне было плевать. Мне некуда было идти. Я не могла вернуться к отцу. Там меня никто не ждал. Оставаться на улице означало умереть.

– --

Тамир

Сука! Проклятая, маленькая сука! Я стою в лифте, стискивая кулаки так, что пальцы побелели, кровь приливает к вискам. Я слышу свой пульс. Её жалкое лицо снова всплывает передо мной. Какого хрена я вообще возвращаюсь?

Я должен оставить её там, пусть бы лежала, как крыса. Воровка! Я дал ей шанс, пустил в свою жизнь, а она решила украсть мои деньги. Просто взять их. Мои ноги, как свинцовые, тянут меня обратно к ней, иа в голове отбойным молотком голос разума: «Оставь её там, пусть сдохнет!» Но что-то внутри, как осколок врезается в сердце, заставляет меня нажимать кнопку лифта, снова спускаться. Я чую этот страх, её страх. И всё же...Холодно. Внутри пусто. Как тогда. Я чувствую, как перед глазами снова проносятся картины из прошлого: моя приёмная мать, её дерьмовая ухмылка, её грязные руки, которые цеплялись за меня, будто пытались задушить. Она брала всё, что хотела, как эта девчонка. Я был мальчишкой, связанный её волей, её мерзкими желаниями, её похотью. А теперь передо мной снова стоит выбор: позволить девчонке дотронуться до моей жизни или уничтожить ее. Просто оставив на улице.

Лифт открывается. Её вижу сразу. Сидит на холодном мраморе, свернувшись, как брошенный щенок. Ещё есть шанс развернуться и оставить её. Но я иду. Плавно, без спешки, как палач к своей жертве. Каждый шаг — это ярость, это холодное, чёткое осознание того, что она сделала. Воровка.

– Вставай! — мой голос разрезает воздух. Она вскидывает голову, её глаза полны страха. Но она молчит. И это злит меня ещё больше.

– Я сказал, вставай! — повторяю, приближаясь к ней.

Она медленно встаёт, не смея смотреть на меня. Я вижу, как дрожат её руки, как её ноги едва держат хрупкое тело.

– Ты думала, что можешь просто взять мои деньги? — рычу я, хватая её за запястье и сжимаю так, что она задыхаясь, смотрит на меня. — И свалить?

Она пытается что-то сказать, но слова застревают у неё в горле. Мне плевать. Я отпускаю её руку и толкаю в плечо.

– Ты украла. Я мог бы сломать все твои пальцы…

Она сжимается, но продолжает смотреть на меня, не отводя глаз. В её взгляде больше нет слёз, только какая-то упрямая решимость. И это меня убивает ещё больше.

– Я не воровала... я хотела купить... кастрюлю, еду... — шепчет она, её голос тонет в тишине подъезда.

– Кастрюлю? — повторяю я с усмешкой. — Ты что, считаешь меня идиотом?

Она медлит, а потом поднимает глаза на меня.

– Я... я хотела сделать что-то хорошее... для тебя.

Чёртова ложь! Я хочу увидеть в её глазах вину, страх. Хочу, чтобы она просила прощения, умоляла меня не бросать её. Но её глаза — это бездна, в которой нет страха. Только это странное, непонятное чувство. Упрямство.

Хватаю её за руку и резко дергаю к себе. Хватка крепкая, жестокая.

– Ты идёшь со мной, но запомни раз и навсегда — ты не тронешь больше ни копейки в этом доме, ни одной чёртовой вещи без спроса, поняла? Если я узнаю, что ты хоть раз снова полезла в мое, я тебе руки оторву. И это не угроза, это обещание.