Монтенегро

Никто больше ни единым словом не обмолвился о случившемся, как если бы этого и вовсе не было, хотя канарец в глубине души испытывал к ним благодарность, поскольку этот случай окончательно определил его положение на острове — ведь прежде он никак не мог понять, чего же от него ждут.

Если поначалу он и подозревал, что его выбрали именно для удовлетворения необычных женщин, то теперь стало совершенно ясно, что ни Кимари, ни Аяпель абсолютно не интересуют его любовные таланты, и причиной его пребывания на этом благодатном острове является всего лишь их любопытство.

Быть может, они просто хотели рассмотреть поближе рыжего волосатого чужеземца гигантского роста, а возможно, хотели послушать его рассказы о дальних странах. Так или иначе, но вскоре между ними установились исключительно дружеские отношения, и Сьенфуэгос даже перестал замечать врожденное увечье этих поистине необычайных созданий.

— Расскажи нам о той женщине, что тебе снилась, — попросила Кимари однажды вечером, когда они сидели возле догорающего очага, потягивая горячую чичу с мятой и куря огромные сигары, от которых шел такой густой дым, что его тень скользила по стенам, словно в причудливом танце.

— Зачем тебе это знать?

— Потому что мы ничего не знаем о любви, — объяснила Айапель. — Мауа не хотела говорить с нами об этом.

— А почему?

— Возможно, боялась причинить нам боль.

— А если так и будет?

— На свете нет ничего, что могло бы причинить нам боль, кроме нас самих, — спокойно ответила она. — Мы родились и выросли в убеждении, что единственное, что может причинить нам боль — это мы сами. В детстве мы часто дрались, но однажды настал момент, когда мы поняли, что можем превратить свою жизнь в ад или в рай. И мы выбрали последнее.

Канарец никогда не был особо просвещенным человеком; он с трудом научился читать и писать, а его отношения с людьми из общества, такими как Луис де Торрес или мастер Хуан де ла Коса, были недолгими и достаточно курьезными; тем не менее, природа одарила его достаточным умом, чтобы он смог оценить, как умна Аяпель, и что ее интеллект намного превышает уровень развития обычных людей, будь то туземцы или европейцы.

— Но кем же вы считаете себя на самом деле? — спросил он. — Двумя разными людьми или единым существом?

— Нас двое, но мы едины. Двое в одном существе. Или единое существо, разделенное надвое. Разве это важно? — улыбнулась она какой-то странной улыбкой. — Нас двое, и этим все сказано.

— Очень похоже на любовь между мужчиной и женщиной, — признался Сьенфуэгос. — Два человека сливаются в единое существо, но, к сожалению, этот союз длится совсем недолго. — Он медленно отхлебнул чичи из большой тыквы и покачал головой, словно удивившись собственным мыслям. — Чем лучше я вас узнаю, тем больше склоняюсь к мысли, что вы намного счастливее, чем обычные люди. Любить друг друга и быть всегда вместе — должно быть, это замечательно.

— Расскажи нам о ней, — настаивала Кимари.

— Об Ингрид? — переспросил он. — Но что я могу о ней рассказать? Она наполнила смыслом мою жизнь; ее появление наполнило жизнь страстью и тревогой, сделало ее сладкой и при этом горькой; она открыла для меня новый мир, полный неведомых прежде ощущений, звуков и запахов. Обладание ею перевернуло всю мою душу, открыло ту грань моего существа, о которой я даже не подозревал. Я почувствовал, как мое семя смешалось с ее кровью, и часть меня самого навечно осталась в ней.

— Но это же прекрасно.

— Да, прекрасно; но и печально тоже, потому что в эти минуты я мечтал соединиться с ней навсегда: чтобы ее кровь стала моей кровью, а ее тело — моим телом. Чтобы мы стали такими, как вы.

— Иногда, — призналась Аяпель, — Кимари ласкает меня, а я ласкаю ее, но для меня намного важнее подарить наслаждение ей, чем получить его самой. Между мужчиной и женщиной тоже так?

— Да, если они по-настоящему любят друг друга.

— Значит, не всегда любят по-настоящему? — удивилась Кимари.

— К сожалению, нет.

— Но тогда зачем же заниматься этим?

Канарец задумался, и тут его взгляд упал на кучу изумрудов, занимавшую почти половину хижины, и он махнул рукой в ту сторону.

— Лишь немногие из этих камней безупречны от природы, — произнес он наконец. — Хотя, возможно, некоторые из них можно сделать таковыми. Так вот, с любовью происходит нечто похожее. Когда я впервые увидел Ингрид на берегу той лагуны, то не мог поверить, что бывает на свете подобное совершенство.

— И что же с ней теперь?

— Я не знаю.

— А ты не хочешь снова ее увидеть?

— Думаю, что нет.

— И почему же?

— Прошло слишком много времени. Я уже не тот, что прежде, и она, думаю, тоже изменилась. Падающие звезды всегда красивее, чем те, что сияют веками, потому что, когда они гаснут, то оставляют после себя пустоту, которую ничто не в силах заполнить. Но при этом ни одна упавшая звезда еще не вернулась на небо.

— Откуда ты знаешь?

— Когда-то я был пастухом и спал под открытым небом.

— А что такое пастух?

— Человек, который пасет скот. Там, откуда я прибыл, есть особые животные, которых мы специально разводим, и они дают нам молоко, сыр, шерсть и мясо.

— А, это, наверное, что-то вроде пекари или морских свинок, которые наши женщины откармливают на мясо?

— Да, что-то вроде, только намного больше. Я держал их в горах, и там они паслись, а я ухаживал за ними и охранял.

— Понятно, — кивнула Аяпель. — Я слышала, что очень далеко на западе, по ту сторону гор, живет один могучий народ, который строит дома из камня и владеет стадами животных ростом почти с человека. На этих животных они возят поклажу.

— Как называется этот народ?

— Не знаю.

— У этих людей желтая кожа?

— Желтая? — удивилась она. — Нет, конечно. Я никогда не слышала, чтобы у людей была желтая кожа.

— Они живут около моря?

— Они живут высоко в горах. Очень, очень высоко... Даже выше, чем та гора, на вершине которой обитает Мусо.

— В таком случае, — убежденно заявил канарец, — эта земля никак не может быть ни Сипанго, ни Катаем. Адмирал клялся, что у китайцев желтая кожа.