Море

Варна с благодарной улыбкой вышла вперед, получила полкилограмма мяса, развернула его, понюхала, пощупала и начала причитать:

— Ой, душенька, смените мне, что же вы мне дали, одни кости да жилы…

— А что вам дать взамен, вы не скажете? — кричал мясник.

— У меня тоже кости, у меня тоже! — сразу зашумели многие в толпе.

— Какие там кости… Просто твердое мясо, потому что оно мороженое, правда? — громко заметил какой-то русый паренек.

Стоявшие вокруг него на минуту пришли в растерянность.

— Где оно мороженое? Что вы тут болтаете чепуху?

— А почему бы и нет, раз его прислали из самой Германии?

— Почему это из Германии?

— А разве нам не сказали, что это дар германского командования…

— Черта лысого, а не германского командования, — сказал мясник, — мы сами резали сегодня в полдень.

— Тогда непонятно, — ответил блондин. — А я-то думал, что только у немецкого быка нет на костях мяса…

Кое-кто засмеялся.

Татар обратился к стоявшему рядом Яни Хомоку:

– Кто этот весельчак?

— Который?

— А тот, кто сейчас здесь болтал?

— Не знаю, кого вы имеете в виду, господин управляющий.

— Эх! — Татар гневно махнул рукой. Хорошее настроение как рукой сняло. Получив мясо, люди, недовольно ворча, отходили в сторону. Одни из них бросали косые взгляды на Агнеш и на управляющего, другие отпускали замечания по адресу господ, которым, наверное, достанется мясо пожирнее.

Агнеш покраснела.

— Да мне оно и вовсе не нужно. Я спешу домой. — И она вернула Татару авоську. Татар пожал плечами. Он уже давно бы пробился вперед за мясом, но не осмеливался. Как же неумело все это сделано, а между тем он заранее сказал, чтобы в контору отнесли пятнадцать килограммов мяса, но, как и следовало ожидать, тетушка Сили все забыла! Мясники, наверное, приготовили, но положили его под стол. И, как он ни кивал, как он ни моргал, они будто не замечали его сигналов. Не думают ли они, что он станет ждать, пока раздадут все девятьсот порций.

— Яни, послушай, — подозвал он Хомока, — проберись вперед и скажи, пусть выдадут мясо для работников центрального аппарата. Пятнадцать килограммов. Принесешь в кабинет главного инженера.

— Слушаюсь, — любезно ответил Яни Хомок и стал протискиваться через толпу.

Татар нетерпеливо ждал в комнате главного инженера. Наконец через полчаса появился Яни. Но, боже правый, что он принес! В огромной сумке мясника была не упитанная бедренная часть, а лежало тридцать порций, по полкило каждая.

— Пожалуйста, господин управляющий.

Он положил на пол рогожный мешок, повернулся на каблуках и вышел. Татар, словно остолбенев, уставился на тридцать порций костей и обрезков сухожилий.

— Вернись, — крикнул он вслед Яни Хомоку, — что ты принес?

— Всем такое досталось, господин управляющий. Потому и ворчат.

— Ворчат? Значит, когда вам что-нибудь дают, так вы и тогда ворчите? Ну что ж, ладно. Мы еще поговорим об этом. Можешь уходить.

Он рассовал мясо в две авоськи и портфель. Черт с ним. Для супа и жаркого сойдет.

Когда он проходил через двор, там все еще продолжалась толкотня. Между двумя женщинами началась потасовка. Одна из них якобы получила лишнюю порцию мяса…

— Как скоты, — с отвращением проворчал управляющий и обернулся назад. — Прибавьте шагу, тетушка Барна.

Старушка, тяжело переводя дыхание, тащила за господином управляющим пятнадцать килограммов мяса.

Простая история

Три года прошло с тех пор, как отправили на фронт каменотеса Иштвана Хомока младшего; за это время ему ни разу не пришлось побывать дома, в Шомошбане. Да и теперь все получилось так необычно, что он никак не мог поверить своему счастью. В феврале он еще брел с отмороженными руками и ногами в сторону Кишинева. Ночью, чуть не падая от усталости, прибыли в какую-то маленькую деревушку. Стояла лютая стужа; о еде, о теплой пище можно было только мечтать. Но ему, право же, ничего больше так не хотелось, как лечь и уснуть. В тот день Корбач [21] словно сбесился. Настоящее имя капитана было Петер Декань, но все называли его не иначе, как Корбач. Старшее начальство вот уже год не показывалось на фронте — оно не так глупо, чтобы подставлять голову под пули! Корбач гнал их, все ускоряя и ускоряя темп, он поднимал их среди ночи, по его приказу они бросали только что сваренный суп, ибо Корбач для них был олицетворением власти, божества, а может быть, и самой войны. Денщик Корбача за несколько дней до этого говорил, будто у господина Корбача не все дома. По ночам он выкрикивает во сне: «Пусть идут, пусть идут! Я не охотился на партизан». Но, что бы он ни кричал, всем известно, что он фотографировался «на память» возле каждого повешенного партизана. Набросился даже на одну девушку-партизанку и изнасиловал ее, когда та была без сознания, и тоже не постеснялся запечатлеть себя. А персидские ковры, серебро, иконы! Может быть, все это русские посылали ему в снарядах?

21

Korb'acs — бич, нагайка (венгр.).

Днем солдаты видели, как Корбач гарцевал на лошади вокруг деревни, появлялся то здесь, то там, глядя на них красными, мутными, как у пьяного, глазами. Потом он вдруг ни с того ни с сего начал требовать, чтобы ему достали автомашину. Старший лейтенант Чубук — этот тоже не на крестинах получил такое имя — вышел на дорогу и перехватил какую-то санитарную машину из другого подразделения. Шофер не хотел останавливаться. Но Чубук вышел на середину дороги и спокойно дождался, пока машина приблизилась, а затем выстрелил в упор и отпрыгнул в сторону. Целился он не в колесо, его нечем было бы заменить, а в шофера. Машина остановилась. Водитель, молодой сержант, едва успел затормозить и минут через десять умер. Внутри машины не оказалось ни носилок, ни раненых. Она была завалена радиоприемниками и патефонами. Целый магазин. Все это произошло на рассвете. Рота расположилась на ночлег в каком-то сарае. Вошел Чубук, поморщил нос. Вонь хоть ножом режь. Он пнул ногой лежащего с краю солдата.

— Эй, вставай! Как зовут?

— Ефрейтор Иштван Хомок.

— Умеешь водить машину?

Хомоку до того хотелось спать, что он едва разобрал вопрос, но все же ответил сразу:

— Сумею, коль прикажете.

— Тогда собирайся.

Что ж, он действительно немного разбирался в моторах, во всяком случае, настолько, насколько нахватался у своего дружка, управлявшего буровой машиной на каменоломне, да работая во время уборки возле молотилки. К тому же он кое-чему научился, будучи в солдатах, когда удавалось сесть рядом с шофером в грузовик. Так что все надежды он возлагал на бога: дескать, как-нибудь да обойдется.

Он даже удивился, когда, повернув контактный ключ и нажав на педаль, вдруг почувствовал, что колеса завертелись и машина тронулась. Если начиналась непомерная тряска, оба офицера жаловались и проклинали отвратительные дороги. Они ничего не видели, так как сидели на месте раненых в кузове и ели мясные консервы. Так довез он Корбача до самого города Ниредьхазы и там получил отпускное свидетельство. У Корбача были при себе все ротные документы и печати. Как они у него очутились, это уж его дело. Иштвана Хомока это не интересовало. Ему как нельзя кстати пришелся этот отпуск, прямо с неба свалился. Четырнадцать дней — очень большой срок, русские подошли к Карпатам, через две недели, может, и вся эта проклятая война кончится.

Из Ниредьхазы Иштван поехал поездом через Будапешт. Ехал день и ночь, и, хотя была возможность остановиться на полчаса в столице и раз в жизни посмотреть на нее, он все же не стал задерживаться. Под самым Киевом побывал, а вот посмотреть Будапешт так и не довелось. В поезде ни с кем не заводил дружбы, хотя многие и приставали к нему. Фронт людям представлялся чем-то вроде большого базара, и там можно встретиться с кем угодно. Ему показывали фотокарточки и со словами: «Да благословит вас господь бог», — спрашивали, не видел ли он сына Дюри или не встречался ли с сыном Яникой. А если бы видел, это еще ничего не значит. Он уже две недели в дороге, а на фронте сколько времени нужно, чтобы умереть? Бум! — и нет человека. О военном же положении старался не говорить — черт его знает, кто чем дышит. Скажешь лишнее слово — и без головы останешься. Особенно теперь, когда свистопляска приближается к концу. А он мог бы кое-что сказать тому усатому идиоту, что сидел в углу и так пространно твердил девушкам про чудо-оружие. Нам сейчас может помочь только одно чудо-оружие: длинное древко, а на нем белый платок, и пустить его в дело надо как можно скорее. Этот дурак, наверное, слышал про Фау-1 и Фау-2, раз он так распинается. Немцы, мол, изобрели такую колесницу, для которой и бензин не требуется. У Иштвана Хомока язык чесался сказать, что он тоже видел такую колесницу и она не нуждалась в бензине: двадцать солдат тащили ее, да так, что жилы лопались от натуги.

От станции предстояло пройти еще пять километров пешком. Дорога то поднималась в гору, то спускалась в долину. Стояла лютая стужа, апрель выдался какой-то ненормальный. За неделю до этого наступила оттепель, а потом опять закружился снег, подул резкий, холодный ветер. Иштваном Хомоком овладело нетерпеливое беспокойство. Ведь он, по существу, не знал, что его ждет дома. Все ли живы и здоровы? Уцелела ли семья? Чем питались все это время, не выгнали их из квартиры? Помогал ли Яни? О том, что, может быть, с женой стряслась какая-нибудь беда, ему не хотелось думать. Нет, она у него не такая женщина. Хотя рассказывают, будто жена сержанта Ковача, получив известие о гибели мужа, через два месяца сошлась с каким-то парнем. Сейчас ведь о ком угодно могут сказать, что он погиб. Его тоже принесли однажды без сознания на перевязочный пункт. Но нет, его жена… никогда не сойдется с другим. Все эти три года он ни разу не засматривался на девушек, хотя и представлялась такая возможность.