Мрак
Шрифт:
– Мне надо на свет, – сказал он тяжело. – Твоей родне сказать надобно. Пусть реветь перестанут. Да что реветь, радоваться должны!
Уже с симпатией Додон посмотрел на человека, который берет на себя хлопоты, заботы, беспокойства в том суматошном и неприятном мире.
– Я слышал от одного волхва, – сказал Мрак, – что любой человек – ценность. А твоя жизнь – это все. Никто ведь из них, кто говорит тебе: ты должен, ты обязан, не знает, как это тяжко – тащить такую ношу! Заботиться сразу обо всех, никому не навредить… а так не бывает… все предусмотреть, никогда не ошибаться, ибо ошибки тцаря –
Додон не выдержал, воскликнул:
– Верно! Им делай так, чтобы волос с их головы не упал, а этого даже боги не могут… хоть и обещают. А как я могу все предусмотреть? И защитить всех?
– Никто не может, – сказал Мрак уверенно. – Это ты, брат, восхотел того, что не могут даже боги. Понятно, хочется везде успеть, все сделать, раз все в отдельности в твоей власти… но вот все вместе тебе не потянуть! Ты ж не разорвешься на сто тцарей! Да и сто, пожалуй, не сумели бы. Разве что тыща… а то и все полторы.
Додон смотрел жадно, в глазах заблестели слезы. Он всхлипнул, сказал жалко:
– Только ты один все понял!
– Потому и говорю, – сказал Мрак сочувствующе, – оставайся здесь. Ты пытаешься тащить все сам, а это не под силу… Вот и надорвался. Теперь ты ощутил, как ценна твоя жизнь. И все прочее: долг, честь, отчизна, верность, любовь… да катись все коту под хвост!.. И пусть теперь треснут хребты у твоих родственников, как треснул у тебя. Ну, я говорю о твоей племяннице Светлане, ее отдадут в наложницы… и о Кузе, ее продадут куда-нибудь в прислугу. Может быть, даже не помрет. Не обязательно же ее приставят хозяйских собак кормить? А ежели и приставят, то не всех же собаки загрызают? Ну, покусают, покалечат иной раз… Главное – себя сберечь. А они пусть сами выкарабкиваются. Ежели смогут.
Додон слушал, кивал, потом кивки замедлились. Он все еще не сводил глаз с лица варвара, а тот говорил размеренно, убеждающе, повторял те же доводы, которые приводил себе сам… разве что не оформив в слова, а оставив в личине чувств. Но теперь, облеченные в слова, они выглядели совсем иначе.
Вдали за деревьями птицы запели громче. Ветви колыхнулись, на тропку вышла Хозяйка. Неспешно – в мире богов торопиться некуда – она приближалась к ним. На губах была понимающая усмешка.
А когда подошла ближе, увидела лицо Додона. Улыбка медленно покинула мраморно-чистое лицо богини. Спросила негромко, так что воздух колыхнулся, словно от беззвучного удара грома:
– Что-то стряслось?
Мрак промолчал, а Додон сказал тихо:
– Отпусти его.
– Зачем?
– Он скажет… передаст моим родным. Чтобы не горевали.
Ее глаза изучающе пробежали по его лицу:
– Для тебя это разве важно?
Плечи тцаря поднялись и опустились. Ответил, не поднимая глаз:
– Не знаю. Но прошу тебя: отпусти его. Пусть вернется. Он один меня понял.
Хозяйка повернулась к Мраку. Ее нечеловеческие глаза смотрели в упор, в них не было улыбки. Затем лицо чуть дрогнуло. Тихим голосом сказала:
– Ты герой…
– Да уж, – сказал Мрак с неловкостью, – еще какой. Только хвост чего-то трясется.
– Герой, – покачала она головой, – ты мог… сам остаться.
Мрак кивнул на Додона:
– У тебя есть он.
– Племянник, –
ответила она.– Да рази боги с родней считаются?
Она сказала все так же негромко, ее глаза обшаривали его лицо:
– Ты мог бы остаться… по-другому.
– Я?
– Моя сестра Дана, – напомнила она, – родила от твоего друга троих сыновей. Им суждено стать великими тцарями… и родоначальниками огромных племен и народов, невиданных государств… А ты не думаешь, что у тебя могли бы дети стать еще могущественнее?
Мрак вздрогнул. Она задела самую сокровенную струну мужчин: дать такое потомство, которое бы завоевало свет, перевернуло, увековечило имена в песнях и легендах, пронесло его имя в глубь веков и тысячелетий!
И тут же, заслоняя прекрасное лицо Хозяйки, ее колдовские глаза, перед его внутренним взором встало и заблистало искрами, как заготовка меча, которую вынули из пылающего горна, лицо единственной женщины, ради которой стоит жить и умереть.
– Нет, – сказал он, – благодарю за честь, но Таргитай тоже не остался с Даной. Нас звала дорога!
Она опустила глаза. Ее лицо оставалось все таким же молодым и прекрасным, но Мрак внезапно увидел, что ей тысячи лет от роду.
– Вам подготовят коней, – ответила она.
Когда выехали из расщелины, Мрак прищурился от яркого света. Воздух свеж, но солнечные лучи с пронзительно синего неба кололи, как острия стрел. Перед глазами поплыли огненные круги. Хрюндя заворчала, уткнулась холодной мордой в шею Мрака. Додон постанывал и закрывал лицо рукавом халата. Его лицо было бледным, словно пробыл в недрах Медной Горы не месяц, а годы.
Мрак косился на тцаря, наконец не выдержал:
– Почему ты поехал?
Додон пожал плечами, голос был злой, брюзгливый:
– Разве ты не этого добивался?
– Ну… Все равно не понял, почему.
– Ты понял, – ответил Додон невесело. – А когда понимает хоть один… хоть один на белом свете…
Он махнул рукой. Мрак, не дождавшись продолжения, спросил:
– Ладно, но почему она отпустила так легко?
– Она богиня, – напомнил Додон. – И моя тетка. Против моей воли держать не станет.
– Мне бы такую тетку… А как сразу сказала про коней! Для двоих. Я не слышал, чтобы ты что-то сказал.
– Богиня, – напомнил Додон снова. – И моя тетка. Ей многое становится ясным, когда только взглянет на человека. Может быть, потому и ушла так далеко в землю. Навидалась!
Они начали спускаться в долину, но, когда выехали на крохотную тропинку, Мрак придержал коня:
– Дальше тебе одному. Тут близко, не заблудишься. А у меня должок.
– Какой? – удивился Додон.
– Я обещал Хозяйке избавить от разбойников.
– Она выпустила тебя просто так.
– Богиня, – ответил Мрак без усмешки. – И знает людей.
Засмеялись без особого веселья. Мрак слез с коня, бросил повод Додону. Тот подхватил молча.
Мрак поправил секиру за плечом, его шаг был скор, направился прямо через россыпь острых глыб. Напрямик, где конь не пройдет. Из мешка выкарабкалась толстая жаба и, усевшись на правом плече, уставилась на Додона мутным взором. Додон проводил их долгим взглядом, пустил коней вниз в долину.