Мушкетёр Её Высочества
Шрифт:
Наконец они оказались на дальних путях, где находился товарный поезд с закрытыми дверями. Возле одного вагона стоял солдат с винтовкой. Оглянувшись вокруг, он отодвинул дверь и сказал:
— Сидіть, тільки тихо.
Внутри вагона в обе стороны от входа находились привязанные лошади, а серединка заполнено сеном.
— Лошадки, — зачарованно сказала Даша и полезла в вагон.
— А они не бодаются? — настороженно спросила Вера.
— Они лягаются, — поправил её Семён.
— Тільки не куріть, — попросил часовой и задвинул дверь. Внутри, от дыхания лошадей, было тепло, а полутьма добавляла
Даша гладила лошадку, стоящую с края, возле прохода, при этом оба, и лошадь, и Даша, испытывали взаимное удовольствие. Вера брезгливо прислонилась на сено, но, согревшись, повеселела, тем более, её ненаглядный улёгся рядом. Вскоре они, убаюканные стуком, уснули, а Даша ещё долго стояла, перебирая в памяти события сегодняшнего дня, не понимая, что творится в этой стране, и ужасаясь варварством и жестокостью, поселившейся в душах людей.
— Завтра идём в Россию, — сообщил Себастьян, но для Моризо слова санитара были не новостью – вчера об этом говорил Абель Жуль, командир броненосца «Мирабо». Странная холодная страна с бородатыми жителями, интриговала Моризо, но не более: если его и интересовали аборигены, то только с точки зрения внутреннего строения, а поскольку Бог сотворил всех по подобию своему, искать что-либо новое в телах жителей России доктор не собирался.
К тому же в его жизни тоже возникли перемены: на броненосец прислали нового военврача 2-го класса, Арро, а Моризо предстояло организовать в порту Одессы госпиталь для французского контингента войск.
— Себастьян, я тебя прошу, — сказал Моризо, — пока новый врач не освоится – помоги ему.
Себастьян покорежился, но, после уговоров Моризо, согласился, выдавив у него обещание, что по приходу в Одессу он выпишет санитара к себе. Моризо ознакомил молодого врача с лазаретом, передал наличные медикаменты и теперь до Одессы имел возможность прохлаждаться или дрыхнуть.
Что он и сделал, завалившись в кровать, с чистой совестью и ясной головой погружаясь в сон. Разбудили его гулкие звуки беготни и щелканье железных механизмов, а когда протрубил горнист, Моризо понял, что корабль отправляется в плавание. Зажигая свет, Моризо потянулся, и принялся одеваться, пребывая все в том же счастливом состоянии ничегонеделания.
Когда он вышел на палубу, то его взору открылась оба берега пролива Босфор, расположенные на расстоянии мили друг от друга. «Мирабо» медленно пробирался по проливу, напоминая о своей мощи и словно предупреждая население турецкой столицы, что его огромные пушки в одно мгновение превратят мирные дома в пыль.
Погода была сырая и наводила тоску от вида близких берегов, которые казались холодными и неприветливыми. Хотелось спуститься в каюту, в которой было теплей, чем на воздухе, но Моризо упрямо пялился в берега, пытаясь найти восточную изюминку, которую хотелось бы запомнить. Но, видимо, его негативное настроение отторгало всякую мысль о красоте окружающего пространства, вызывая в памяти нелестные ассоциации.
Наконец, берега расступились, и белый Румелийский маяк едва мог увидеть в тумане своего побратима – Анатолийского маяка на правом берегу Босфора. Броненосец издал пронзительный гудок, словно прощаясь с Константинополем и, выровняв курс, взял направление на Одессу.
Даша проснулась оттого, что поезд остановился, и какая-то лошадь тревожно заржала. Поднявшись на
ноги она, не побоявшись лошадей, пробралась к окошку и выглянула в него. Они стояли на какой-то станции, на дальних путях от вокзала, который оказался красивым, с большими стеклянными окнами, выполненными аркой. Самая большая арка блестела стеклом на правой стороне вокзала, где находился вход. Возле перрона на двух рельсах крепился высокий фонарь, который, почему-то, светил днём.— Что там? — довольно потягиваясь, спросила Вера, выныривая из сена.
— Какая-то станции, — ответила Даша, пытаясь разобрать, что написано на здании. Наконец прочитала и сообщила: — Синельниково.
— Как Синельниково? — вскочил Семён, вытряхивая сено из волос.
— Мы что, проспали? — спросила Даша и поняла по виду Семёна, что да, отчего её обуяла веселость, и она засмеялась. Вера, не разделяя игривое настроение Даши, тревожно спросила: — Чем это нам грозит?
— Возвращаться придётся, — сказал Семён, а Даше, видимо от сотрясения организма смехом, ужасно захотелось в туалет и она, покраснев, запрыгала и спросила Семёна: — Ты не можешь открыть дверь?
— Я тоже хочу, — поняла Вера, и Семён попытался отодвинуть дверь, но она не поддавалась. Он принялся колотить в неё, пока не услышал шаги по гравию, и дверь, щелкнув засовом, ушла в сторону.
Солдат с винтовкой уставился на них и спросил:
— Что вы здесь делаете?
Вероятно, того солдата, что их пустил в вагон, сменили, поэтому Семён сказал: — Прости, дружок, замёрзли и залезли погреться.
— Что здесь происходит? — раздался голос и появился невысокий мужчина лет тридцати в высокой белой папахе, из-под которой выбивались непокорные кудри. Короткая шинель, опоясанная ремнями, явно была ручной работы, а маленькие прищуренные глаза мужчины остро рассматривали Дашу и Веру, пока не остановились на Семёне.
— Монашек отпустить, а этого в расход – и только, — произнёс мужчина и несколько человек его окружающих весело ухмыльнулись.
— А на кулачках один на один – слабо? — спросил Семён, спрыгивая с вагона и становясь в стойку.
— Батько, дай я его пристрелю? — сказал морячок с кольтом, выходя вперёд.
— Погоди, — остановил его «батько», снял шинель и бросил папаху на землю. Его волосы растрепались, и он, пригладив их, стал, широко расставив ноги. Их окружили кольцом, а Вера и Даша так и остались в вагоне. Бойцы танцевали минут десять, обмениваясь ударами, и зрителям стало скучно ввиду их военного паритета.
Вероятно, Семён расслабился и потерял бдительность, так как его соперник, казалось бы, совсем не собранный, неожиданно и резко махнул кулаком и Семён, как подкошенный, упал. Вера бросилась к нему, но её отстранили и забросили Семёна в вагон.
— Присмотри за ним, — сказал матросу победитель, поднимая свою папаху и одевая шинель. Семён скоро очухался, но не рыпался, глядя на матроса, поигрывающего револьвером. Сёстры сходили на вокзал, набрали воды и купили каких-то булочек, а поезд всё ещё стоял. Они хотели забраться в вагон, но Семён их остановил:
— Уходите.
— Пусть едут, — отозвался матрос и масленым взглядом прошёлся по фигурам «монашек». Сёстры забрались и Вера, к неудовольствию Семёна, села возле него. Наконец, раздался гудок паровоза, и застучали колёса, увозя вагоны за пределы станции. Дальше, кроме степи, ничего не было.
— Тебе повезло, что батька тебя не убил, — сказал матрос, снисходительно глядя на Семёна, — потому как у него рука тяжёлая.
— Какой «батька»? — не поняла Вера.
— Батько Махно, — объяснил матрос и удивлённо спросил: — Вы что, не знали?