Мушкетёр Её Высочества

D’avoir trop dict je vouldroys vous reprendre;

Non que je soys ennuy'e d’entreprendre

D’avoir le fruict dont le desir me poinct;

Mais je vouldroys qu’en le me laissant prendre

Vous me disiez: «Non, vous ne l’aurez point»» [2]— неожиданно продекламировала девушка и тут же, засмеявшись, прикрыла свой прелестный рот рукой.

— Вы знаете Клеман Маро? – удивился Жан-Анри.

— Читала когда-то, — махнула рукой девушка.

— А вот это стихотворение вы знаете? – спросил Жан-Анри и прочитал на русском:

" Пленён я самою прекрасной

Из женщин, живших в мире сём,

За что хвалу своим стихом

Пою Венере громогласно.

Когда б Амур себе напрасно

Глаз не завязывал платком,

Он в девушку с таким лицом

И сам бы мог влюбиться страстно.

Она ко мне небезучастна,

А я готов поклясться в том,

Что счастлив, став её рабом,

Служить ей всюду и всечасно". [3]

— Нет, не слышала, — сказала девушка, вздыхая, и странно поглядывая на Жан-Анри. Слева показался Царицын луг, освещённый луной, очерченный вдали темной, кудрявой полосой Летнего сада.

— А вы, я заметил, работаете в зимнем доме, — спросил Жан-Анри. Она хитро улыбнулась и прыснула в ладошку.

— Вы, что, подсматривали? – спросила она. Жан-Анри не ответил, а взял её за руку, и они ступили на Мало-Конюшенный мостик через Мойку. Сад встретил их ночным пением соловьёв, славок и даже совы ухали иногда, нарушая гармонию. Воздух пропах сиренью, вишней и яблоней.

«Наверное, — подумал Жан-Анри, — так пахнет только в раю». Девушка уверено свернула налево и пошла вдоль грядок с морковью, луком и прочей зеленью, едва различимой при лунном свете. Они подошли к небольшому дому с восьмиугольной башенкой наверху, которую украшал золочёный шпиль. Название домика «Золотые хоромы» в точности соответствовало очаровательной ночи.

— Хотите посмотреть? – спросила девушка, останавливаясь перед домиком. Жан-Анри кивнул головой. Они поднялись на крылечко. Девушка пошарила в темноте, и в руках у неё появился ключ. Она открыла дверь, и они вошли внутрь.

— Зажечь огонь? – спросил Жан-Анри, вытягивая огниво.

— Не нужно, — сказала девушка и потянула его за собой. Они, толкаясь в темноте, пошли вдоль каких-то комнат. Жан-Анри, идя за ней, натыкался на углы, а девушка неслась всё дальше и дальше. Поднялись по каким-то ступенькам, потом ещё комнаты и снова крутая лестница. Девушка поднялась наверх, а Жан-Анри, спотыкаясь, полз за ней.

— Ну, где же вы? — торопила она его, и Жан-Анри поспешил к ней. Они оказались в тесной, восьмиугольной башенке, из окон которой открывался вид на ночной Санкт-Петербург. Луна освещала притихший город, кое-где светившийся колеблющимся светом запоздалых окон и блеклыми рядами фонарей, с коптящими, от масла, огоньками. Вдали видна была Нева, а за ней – Васильевский остров. В башенке было тесно и, волей-неволей, они прижимались друг к другу. Она обернулась к нему и, почему-то шёпотом, спросила:

— Правда, прекрасно? — Жан-Анри хотел ответить, но, неожиданно для себя, обнял девушку за талию и поцеловал, прильнув к его губам. Она ответила, подчиняясь и его, и своему желанию. Несколько минут они молчали, лаская друг друга, потеряв над собой контроль, поддаваясь тому, чем нельзя управлять. Когда они, задыхаясь, оторвались друг от друга, она сказала, спрашивая и, одновременно, утверждая:

— Пойдём вниз.

Они спустились по крутой лесенке, и Жан-Анри снова путался в коридорах, едва поспевая за девушкой, пока они не оказались в большой комнате освещённой лунной дорожкой из окна. Посредине, под балахоном, находилась большая кровать, на которую присела девушка.

— Иди сюда, — позвала она его, и они снова принялись неистово истязать друг друга, мимоходом, раздеваясь. А потом они занялись делом, у которого если и есть бог, то ему каждую минуту, с наслаждением и усердием, поклоняются миллионы людей на Земле. Девушка вскрикнула и ещё крепче прижалась к Жан-Анри, не прерывая настойчивого ритма движений.

Когда они, изнеможённые, отпали друг от друга, девушка повернулась и доверительно шепнула ему на ушко: «Ты моя первая любовь, — немного помедлила и прошептала, горячо обнимая, — и последняя». Жан-Анри повернулся к ней и шепнул ей в ответ: «Я буду помнить об этом всегда». Они заснули, потом проснулись, и снова потянулись друг к другу, истязая себя, растворяясь в неиссякаемой взаимной нежности, пытаясь до капли выпить то, что послал им Бог.

Когда на окнах в свинцовой оправе заалел первый солнечный луч, девушка вскочила и заторопилась:

— Мне нужно идти, — и они быстро собрались, чувствуя себя немного неловко, друг перед другом. Молчаливо прошли мостик и двинулись вдоль утренних улиц. Город ещё спал, только молочники, подстёгивая сонных лошадок, ходили вдоль улиц, заглядывали во дворы, переговаривали с кухарками и разгружали кувшины и деревянные вёдра. Злоумышленников, напавших на девушку, на месте не оказалось – видать очухались. Появился Зимний дворец, весь в лесах, на которых уже копошились работники, понукаемые подрядчиком.

— Я побежала, — сказала девушка, сворачивая возле строительного забора.

— Подожди, — крикнул Жан-Анри и спросил, — как тебя зовут?

— Елизавета, — бросила девушка и улыбнулась. Жан-Анри хотел ещё что-то спросить, но она махнула рукой и скрылась за поворотом.

* * *

«Огромная тёмная волна, неотвратимо двигаясь вперёд, ватным одеялом многометровой толщины накрыла город. Придавленные весом воды, многоэтажные дома плющились, как картонные, взрываясь окнами и пузырясь остатками воздуха.

Господь Бог молчаливо взирал с небес на содеянное раздражённой природой и только рядом стоящий Пётр слышал тихо сказанные слова:

«По делам вашим ...»

Наклонившись из колесницы и зорко взирая вниз, Георгий Громовержец мечет молнии, поражая грешников, но смерть от молнии им не кара, а освобождение: остальные, накрытые волной, утонут в воде.

Но, вероятно, человеку давали шанс выжить, так как старый толстостенный дом выдержал первый напор волны, и только звенящая тишина напоминала о сжатом в несколько атмосфер воздухе. Из ушей Михаила струилась кровь, но он об этом не знал и поражался внезапно возникшей тишиной.