Muto boyz

Чикатила переплюнул Кулькова, мошенника третьего уровня сложности. За третьим был ещё четвёртый, сверхсложный уровень для продвинутых игроков: должники народа вроде того же Мавроди, олигарх Березовский или американские психологи, изводящие тонны бумаги на бизнес-бред ни о чём и зарабатывающие на этом миллиарды. Но к этому уровню Чикатило пока не приближался.

Ясное дело — потом в приватной беседе Кульков изящно намекнул Аркадию Вольскому, что на халяву подсобил его ярославским родственникам. Иначе во всём кульковском альтруизме не было бы ни копейки смысла. Тот наверняка сказал ему, что родственников в Ярославле у него отродясь не было. Мы укуривались и в красках представляли, как вытянулось при этом улыбчивое табло Кулькова, и уже только ради этих глюков стоило всё это мутить.

После всей этой истории у Кулькова, как у человека ушлого и хитрого, в мозгу должны были возникнуть только два варианта: либо его обжулил простой бородатый мужик Иван Александрович, либо мы с Чикатилой. Бородатый мужик, понятное дело, был вне всякой конкуренции, так что вниз склонялась именно наша чаша весов, причём с огромным перевесом. Аргумент был один: глумливые рожи. Глумливые рожи — вообще самый сильный аргумент. Во всем. Ну или почти во всем.

— …Я не парюсь, просто это скотство с его стороны. Это не искромётный ответный выпад, а грубый удар ниже пояса. Он и рассчитывал на то, что все будут думать, как ты: дескать, это вполне в его стиле, делать людям незаслуженные комплименты. Но я понял: это была подъё…ка. Долбаный куцый выблядок. Он бы посмотрел лучше на свою «Хонду»… Давай играть в «балду».

— Давай, — согласился Чикатило. — Вот это я понимаю, это уже настоящий деловой разговор.

Он тут же нарисовал в Тетради По Всему квадрат со стороной пять клеток и вписал в него слово «робот». Мельком я увидел, что на одной из страничек появился новый мутант, под которым было написано: «Старик Коноплян».

— Давай, начинай, — сказал Чикатило.

Я написал слово «хобот» и передал Тетрадь По Всему обратно. В последние дни ситуация перестала мне нравиться. Не то чтобы меня очень напрягала моя работа или пиджак «Beatles 4eva» — нет, я всё прекрасно понимал, я не был тунеядцем, асоциальным типом. Просто… но, сколько я ни размышлял, я никак не мог понять, что же идёт после этого «просто». Может, ничего идти и не должно было — есть ведь союзы, говорящие сами за себя. Они самодостаточны, и все, что идёт после них, — всего лишь уточнение, расширенное дополнение, опция.

В квадрате появлялись всё новые и новые буквы, но они не могли пролить свет на это дело. Мне почему-то казалось, что Чикатило стоит перед таким же вопросительным знаком, стучится в ту же дверь. И тоже ничего не понимает, несмотря на свои двадцать три года, службу в ВДВ и цинизм.

— …Слушай, Чик. Я вот, знаешь, о чём подумал?

— Не знаю. На вот тебе, я тут приписал слово из шести букв и вырвался вперёд.

Я посмотрел на квадрат с «балдой». Букв там было уже много, и это дало Чикатиле возможность написать искривлённое слово «голубь». Мне было лень думать, поэтому я заполнил вакантную клетку возле базового слова и получил слово «гобот».

— А это что ещё такое? — не понял Чикатило.

— Это из мультика «Война гоботов». Это полуробот-получеловек.

— Понятно. Так что там у тебя?

— Я вот уже несколько дней думаю… Скажи, Чикатило, мы ведь с тобой яппи?

— Нет, мы не яппи, — ответил он. — Блин, я ни одного слова придумать не могу!

— Ну, тогда пиши «як», вон свободная буква «К».

— Пошёл ты на хер со своим яком, — уверенно сказал Чикатило и задумался. — Нет, нет, мы не яппи. Яппи принимают это всерьёз, а мы смеёмся там постоянно, наживаем нечестные деньги и работаем спустя рукава. Яппи делают карьеру, а мне вот, к примеру, насрать — пусть меня хоть завтра увольняют. Да и тебе тоже.

— Но мы ведь клерки, Чикатило. Я ничего не могу поделать с тем, что ощущаю себя клерком. Как Мишенька.

— О, придумал! Слово «голубой», семь букв.

— Это прилагательное.

— Это нарицательное.

— Ну, ладно. Дай-ка мне сюда.

— А что, у тебя есть ещё какие-нибудь варианты?

— Сейчас подумаю, видно будет.

— Я не про «балду». Ты хочешь плюнуть миру в рожу, устроить революцию в сознании масс? Уже проходили. Это ведёт к деградации и преждевременному выпадению зубов, больше ни к чему.

— Да нет, я ничего этого не хочу. — Я пожал плечами и вписал в квадрат длинное слово «полугобот». — Но и работать я тоже не хочу. Это также ведёт к деградации.

— Ты опять какую-то х…ню написал, — произнёс Чикатило без сожаления, даже как-то по-отечески.

— Это тоже из мультика «Война гоботов», — соврал я. — Там были такие, на колесиках…

— Ты ох…ел. Ну да ладно, — согласился Чикатило. — А насчёт работы — я готов выслушать, предложи мне что-нибудь, что не ведёт к деградации. Вся человеческая жизнь после полового созревания — сплошная деградация. Старение, которое люди называют взрослением, чтобы не опускать самих себя. Всё, точка. Больше ничего нет.

— А Франкенштейн — он что, по-твоему, тоже деградант?

— Он одержимей. Ему на хер ничего не надо, кроме этих его лисов Смирре и Снорри Стурлуссонов. Только придумал-то всё это не он. Стурлуссон вошёл в историю, а он не войдёт. Он ограничен, строго по периметру, хотя и интеллигенция. — Чикатило немного подумал над «балдой», понял бесполезность дальнейшей игры и продолжил: — Нет, ну можно, конечно, нырнуть в книги и науку. Пожалуйста, давай, ласточкой и вниз головой. Будешь получать пятьдесят баксов в месяц и закрывать плешь жирным локоном страсти. Потому что ты будешь думать, что с этим локоном тебе будут давать женщины, но они всё равно не будут тебе давать. И в конце концов ты запрёшься в туалете и начнёшь дрочить на Старшую Эдду, просто потому, что она женского рода.

Я понял, что попал вточку Чикатило действительно парился также, как и я, у него были те же навязки. Даже, наверное, большие — он ведь был старше, старше на целых четыре года. Я не сомневался в этом, потому что тогда-да, именно тогда, на обкуренной лекции с большеголовым Франкенштейном, за глупой игрой в «балду», — именно тогда впервые за два года нашего знакомства Чикатило говорил серьёзно.

— У меня есть идея, — сказал он, внезапно просияв. — Давай напишем книгу, которая станет бестселлером, и заработаем миллион долларов.

— Чтобы писать книжки, в первую очередь надо знать русский язык. А ты пользуешься шариковой ручкой только для того, чтобы рисовать Оленьку и всех этих твоих уродов Конопляное. Или чтобы вписывать буквы в квадратик, как сейчас… Что, блядь, что это ты там написал? «Полуголубь»???

— Да, — сказал Чик с какой-то скромной гордостью. — Это ¹/₂ голубя.

— Вот, и после этого ты хочешь написать книгу.

— Бестселлеры так и пишутся. Абсурд в моде вот уже лет сто, начиная с эпохи Хармса. Если я напишу книгу про Полуголубя и про Конопляна, она станет бестселлером. Но мне нужна муза…

Звонок заглушил последние слова Франкенштейна. Это избавило нас от необходимости продолжать заведомо обреченный разговор.

— Наша группа собирается сегодня устроить небольшую пирушку, — уже в коридоре объявил Чикатило. — Присутствовать будут все — от Оленьки до Лёни Свиридова. Обшее собрание постановило, что твоё лицо будет очень даже к столу. Ты согласен?

Конечно, я был согласен. Для того чтобы не согласиться пойти на студенческую пирушку, нужно быть либо богемным выродком вроде Саши Белой, либо страдать полным отсутствием личности, как тот парень с «дипломатом». Кроме того, у нас были деньги — у нас было много денег, мы оформили за ту неделю штук двадцать виз. Вообще бизнес цвёл пышным соцветием, несмотря на позднюю осень. Я уже досконально изучил все московские пердяевки, и даже все эти Константиновичи из МИДа при виде меня поднимали правые брови и вскользь кивали жирными головами.