Muto boyz

Мы пошли в магазин, чтобы купить чего-нибудь благородного и красного. Нам в глаза нехотя сыпал промозглый дождик, такой мелкий, как будто его разбрызгивали из пульверизатора. Мы почему-то любили тогда такую погоду. Сзади короткими шагами семенил уже пьяный Лёня Свиридов.

Потом мы расположились в какой-то аудитории на третьем этаже и закрыли её ножкой от стула, чтобы не появлялись лишние. Чикатило предложил поиграть в игру: на полном серьёзе говорить проштрафившемуся игроку самые гадкие и обидные вещи, каких он объективно заслуживал.

— Давай, — упрашивал он, — сделай это со мной. Скажи мне то, что может обидеть меня больше всего. Обещаю, что обижаться не буду.

— Ты даун-переросток, Чикатило, — сказал я, подумав. — У тебя налицо синдром ЗПР. Извилин в твоей голове столько же, сколько лычек на погонах. А ещё ты — латентный пидор. Ты спишь и видишь, чтобы Лёня Свиридов откатал тебя в задницу.

— А ты… — задумался Чикатило. — Ты — закомплексованный мутант, который слушает идиотскую музыку и страдает от отсутствия вкуса. Во всём — в пристрастиях, в одежде, в женщинах… Кстати, о женщинах: ты — геронтофил.

— Ах ты говнюк…

— Нет, нет! — запрыгал Чикатило. — Только в свою очередь! Сейчас ты не имеешь права меня опускать. Сейчас меня опускать должна Оленька.

— А я, — заявила Оленька, — в вашу идиотскую игру играть не буду.

Потом воздушная Оленька танцевала на столе, а Чикатило подтанцовывал снизу, то и дело норовя сымитировать кунилингус. Прыщавый Гриша по кличке Роттен рассказывал несмешные анекдоты про нац-меньшинства. Отец разговаривал с неинтересной очкастой Наташей про такие же неинтересные дела. В углу на корточках спал Лёня Свиридов, об которого время от времени шутки ради тёрся Чикатило, а возле самых дверей высокомерным скучающим придатком болталась мажорная девушка Лена. На неё не обращали внимания.

Когда пьянка дошла до той кондиции, когда нечего скрывать, мы открыли дверь и начали попеременно отчисляться гулять по институту. В этом что-то было — гулять пьяным по институту. Что-то унаследованное от средней школы, когда ты куришь «Приму» под окнами грозного завуча. Чикатило взял маркер и нарисовал на лестничной клетке огромного урода в колпаке и с длинным носом. Из-под этого самого носа торчала беломорина. В одной руке урод сжимал шприц, а в другой — бутылку водки. Подумав, Чикатило пририсовал ему два кармана. Из одного торчала плохо узнаваемая пачка таблеток, из другого — шляпки псилоцибиновых грибов. Всё это называлось: «Бурателло, борец с трезвостью».

В одну из таких вылазок я обнаружил себя рядом с Оленькой. Я был уже достаточно пьян для того, чтобы сказать ей то, что давно уже вертелось где-то на кончике языка, просясь наружу.

— Послушай, Оленька, жопа голенька, — начал я. — Я хочу с тобой поговорить об одном деле, причём серьёзно.

Оленька никак не могла решить, обижаться на «жопу голеньку» или принять это как шутку. Ничего обидного в этом не было, но девичий пафос нашёптывал ей изнутри что-то неправильное. Воспользовавшись паузой, я продолжил:

— Я считаю, что тебе уже пора как-то определиться с моим другом, с Чикатилой. — Мне показалось, что «с моим другом» было произнесено с излишней театральностью, но я списал это на пьянство.

Оленька хотела было удивлённо вскинуть брови, но я уже действовал нахраписто, я уже решил быть радикальным и говорить открытым текстом.

— Дай Чикатиле, — собравшись духом, проговорил я как можно твёрже. — Или скажи ему открыто, что у него нет шансов.

— Но я не понимаю… — начала она псевдо-возмущённо, но я был непреклонен:

— Оленька, ты всё понимаешь. Ты очень неглупая девушка, вон и в сессии у тебя одни пятёрки. Дай Чикатиле, а?

— Мне не нравится то, как ты… — последний раз попробовала Оленька, но вдруг что-то в ней хрустнуло, она махнула рукой где-то внутри. И как-то откроенно-удивлённо произнесла: — Не дам.

— Почему? — спросил я обескураженно. Оленька и сама поразилась своему откровенному ответу, я же был потрясён ещё больше. Я рассчитывал на более длительную осаду. Блин, гораздо проще было бы говорить с той же Сашей Белой, несмотря на всё её высокомерие. А может, именно по причине этого самого высокомерия.

— Потому что мне не очень нравится Чикатило, — ответила Оленька честно и поэтому невинно. — Потому что мне нравишься ты.

Можно описать мою реакцию как-нибудь сложно, но объясню примитивно: я офигел. Всегда очень сложно разглядеть женщину в пассиях своих друзей — я не имею в виду ситуации из американского кинематографа, когда Брюс Уиллис ищет напарника в шкафу у жены, я имею в виду: если вы порядочные с парни, если вы цените своих друзей. Наверное, нужно быть циничнее в этом вопросе. Но я-то циником не был, я смотрел на Оленьку не так, как следует смотреть на девушек с такими милыми глазками и точёными фигурками. И пока все эти мысли каскадом падали вниз внутри моей головы, стучали по моему мозгу, пока я переваривал услышанное, Оленька хищной кошкой накинулась мне на шею, и я вдруг понял, что мы целуемся взасос, а моя правая рука как-то машинально, автоматически поглаживает её зад.

Было бы странно, если бы сцена обошлась без появления Чикатилы. Он совершенно невинно вышел из туалета, возле которого всё это происходило. В моём мозгу повисла немая пауза, и я до сих пор помню даже шум сливающейся воды, исчезающий по мере того, как за Чикатилой закрывалась дверь.

Чик, конечно, отреагировал в свойственной ему манере. Запрыгал вокруг нас, как обезьяна-игрунка, заулюлюкал на весь институт и завопил: «Горько». Но он переборщил, он переигрывал. Если бы он просто отвесил пару своих шуточек, всё было бы нормально — но он слишком долго улюлюкал, он прыгал с какой-то совсем уж неистовой амплитудой. И я второй раз за день увидел нового Чикатилу, который был старым. Или взрослым, называйте это как угодно. И этому самому новому Чикатиле было больно.

Чтобы не выглядеть полным идиотом, я продолжал целоваться с Оленькой под все эти «горько» и улюлюканья, а потом поехал провожать её домой, а у подъезда мы, протрезвев, объяснились. Мы сказали друг другу стандартную фразу о том, что мы слишком разные, но то, что произошло, навсегда останется с нами и всё такое. Хотя не произошло ровным счётом ничего. Но, видимо, со мной это «ровным счётом ничего» действительно осталось, если я вспоминаю об этом сейчас, когда цифры поменялись местами.

Общепринято считать, что все эти студенческие заморочки, все пирушки и поцелуйчики — полная несерьёзность, лажа, хотя и довольно милая штука. Но на самом деле только происходившее тогда и было серьёзно. А всё, что потом, — какой-то странный, на х… никому не нужный и затянувшийся прогон.

Я знал, что мы с Чикатилой никогда не будем обсуждать этот околотуалетный эпизод — ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо ещё. После разборок с Оленькой я поехал к нему в гости. Там намечались интеллигентные посиделки с его друзьями-музыкантами. Такие тусовки обычно проходили на удивление тихо и чинно: на них слушали музыку, говорили о книгах, смотрели видео, в основном тоже музыкальное или порнографическое, иногда курили дурь или ели колёса. В тот раз меня накормили какой-то мелкой жёлтой шнягой, которая называлась «циклодол» и от которой я вырубился, как жертва клофелинщицы, прямо посреди клипа «Killin An Аrab» группы «The Cure».