Мы
Шрифт:
159. Пасео дель Прадо
— Привет, Алби. Это я!
— Папа, я пока еще не слепой.
— Я искал тебя повсюду. Очень рад тебя видеть. Я…
— А где Кейт?
— Алби, Кейт не приедет.
— Не приедет? Она же послала мне сообщение.
— Да, я был рядом.
— А почему она не приедет?
— Ну, Алби, если честно, она и не собиралась приезжать.
— Ничего не понимаю. Она что, напарила меня?
— Нет, она тебя не напарила…
— Выходит, это ты меня напарил?
— Не напарила, а помогла,
— Но я вовсе не хотел, чтобы ты меня находил.
— Да, я понимаю. Но твоя мама волнуется, и я думал…
— Если бы я хотел, чтобы ты меня нашел, то сообщил бы, где нахожусь.
— И тем не менее мы очень волновались за тебя, твоя мама и я…
— Но то сообщение, я решил… Я решил, что Кейт беременна!
— Да, у тебя вполне могло создаться такое впечатление…
— Я решил, что стану отцом!
— Да, сообщение содержало определенные намеки. Мне очень жаль.
— А ты хоть представляешь себе, что я при этом чувствовал?
— Собственно говоря, имею некоторое представление.
— Мне всего семнадцать! Я едва не рехнулся!
— Да, я понимаю, что это стало для тебя потрясением.
— Твоя идея?
— Нет!
— Тогда, скажи, папа, кто замутил всю эту подлянку?
— Эй, Алби, прекрати сейчас же! — (На нас уже начали оборачиваться, а музейный смотритель явно насторожился.) — Может, стоит пойти куда-нибудь еще?..
Похоже, Алби тоже об этом подумал, он оторвался от меня и, набычившись, припустил к выходу навстречу потоку туристов, внезапно заполонивших атриум. Я поспешил за ним, то и дело бросая «scusi» [61] «por favor» [62] , пока мы наконец не оказались на улице, с ее удушающей жарой и нестерпимо ярким светом, и, спустившись по лестнице, не направились в сторону широкой аллеи рядом с музеем.
— Мне будет гораздо легче все объяснить, если мы сможем где-нибудь сесть.
61
Простите (ит.).
62
Пожалуйста (исп.).
— А чего там объяснять? Я хочу побыть в одиночестве, чтобы подумать, а ты мне не даешь.
— Мы волновались!
— Вы волновались, потому что не доверяете мне. Вы никогда мне не доверяли…
— Мы просто хотели знать, где ты находишься и что с тобой все в порядке, вполне естественное желание. А ты бы предпочел, чтобы мы не беспокоились?
— Папа, ты всегда так говоришь! Сразу после того, как наорешь на меня и пригрозишь мне пальцем, и все по тому, что вы беспокоитесь! «Мы беспокоимся», — говоришь ты, закрывая мне лицо подушкой и не давая дышать!
— Алби, не стоит драматизировать! Интересно, когда это я?.. Алби… — Он шел так быстро, что мне было за ним не угнаться. — Пожалуйста, не могли бы мы… Было бы гораздо проще, если бы мы могли… — Я остановился, согнулся, руки на коленях, надеясь, что Алби не исчезнет. А когда
поднял глаза, то обнаружил, что он стоит рядом и нетерпеливо роет пяткой дорожку. — Я хотел… извиниться… за то, что сказал тебе в Амстердаме…— А что именно ты сказал в Амстердаме, папа? — спросил он, и я понял, что сын отнюдь не намерен облегчить мне задачу.
— Алби, не сомневаюсь, что ты все прекрасно помнишь.
— Просто хотелось бы уточнить…
У меня со лба прямо на дорожку тек пот. Я увидел, как капли ударяются о землю, и сосчитал их: одна, две, три.
— Я сказал, что хочу извиниться за своего сына. А теперь я говорю, что это не так. Да, я считаю, что ты хватил через край, да, я считаю, что не стоило затевать драку, но я не совсем правильно выразился и теперь собираюсь попросить у тебя прощения. Лично. За это. И за все те прошлые разы, когда моя реакция была неадекватной. Последнее время я был в таком напряжении… на работе, ну и дома тоже, и… В любом случае. Я виноват. Прости. Ты принимаешь мои извинения?
— Нет.
— Понимаю. А могу я узнать почему?
— Я считаю, ты не должен извиняться за то, что на самом деле думаешь.
— Алби, а что я на самом деле думаю?
— Что я тебе только мешаю.
— Алби, как ты можешь так говорить?! Ты мне очень, очень дорог. Извини, что я не всегда умею выразить свои чувства, но ты наверняка понимаешь…
— Папа, все, что ты делаешь, все, что ты говоришь мне… буквально пронизано… презрением, от тебя постоянно исходят неприязнь и раздражение…
— Разве? Не думаю, что есть…
— И вообще, ты меня вечно принижаешь и критикуешь…
— Ох, Алби, ты ошибаешься. Ведь ты мой мальчик, мой дорогой мальчик…
— Господи, да я вроде даже не твой любимый ребенок!
— Алби, ты о чем?
Он резко выдохнул через нос, губы вытянулись в трубочку, в детстве у него всегда становилось такое лицо, когда он пытался сдержать слезы.
— Я видел фотографии, которые вы припрятали. Я видел, как ты и мама смотрите на них с тоской.
— Алби, у нас и в мыслях не было что-либо припрятывать. Мы же тебе их показывали.
— А тебе не кажется это странным?
— Отнюдь!!! Ни в малейшей степени. Мы никогда не скрывали правды о твоей сестре. Ведь то, что она существовала, не есть страшная тайна — это было бы ужасно! Да, мы любили Джейн, когда она родилась, а теперь мы любим тебя, и ничуть не меньше.
— За исключением того, что она ни разу не обосралась, ведь так? Она ни разу не опозорила тебя на людях, ни разу не облажалась в школе. Она должна была стать идеальной, тогда как я, твой сын, — раздолбай…
И тут я, грешным делом, рассмеялся. Нет, конечно не злобно, но уж больно мелодраматично выглядела эта самая подростковая жалость к себе…
— Не смей надо мной смеяться! Не смей! Разве ты не понимаешь, ты только и делаешь, что демонстрируешь, какой я, по-твоему, недоумок!
— Я вовсе не считаю тебя недоумком…
— Но ты сам мне это говорил! Говорил, говорил! Прямо в лицо!
— Разве?
— Да, папа, говорил! Говорил!
Что ж, вполне допускаю, что действительно говорил, хотя от силы раз или два.