Мясник

— Чего?

— Пой, сука, пока не удавили!..

— Гы-гы… — Приступа вдруг замолчал, понимая, что Карнаухов не шутит. — Да ты чего, Карнаух? Я же не знаю, я же не Суслик…

— Порежу на фиг! — Карнаухов выхватил нож, взмахнул коротко. Он уже ничего не соображал — накачанная алкоголем кровь ударила в голову, и теперь хотелось только одного — бить, кромсать, мочить всех, кто посмеет его, Карнаухова, грозу всего Лианозова, ослушаться. Бить! Кромсать!..

Приступа едва успел отклониться в сторону, пропуская мимо резкий выпад главаря. _

— Ты че?! — заорал плаксиво Приступа. — Совсем крыша поехала?..

— Урою!

— Карнаух…

— Заткнись, падла!

— Да хорош тебе, — попытался вступиться за приятеля Суслик. Он даже сделал шаг вперед и протянул руку, надеясь успокоить разбушевавшегося ни с того ни с сего главаря, но тот взмахнул ножом возле самого лица Суслика…

— Не подходи!

— Псих!

— Урою, суки! Всех урою!..

Карнаухов продолжал махать ножом, но постепенно его движения становились все замедленнее — вспышка необузданного гнева проходила. В последнее время с ним все чаще происходило нечто подобное. Карнаухов заводился просто так, без видимой причины. Заводился и тотчас впадал в такое состояние, что ему было уже все равно, кто перед ним и в каком количестве, будь то милиция или свои ребята. Род психоза.

Скорее всего так оно и было. Карнаухов даже догадывался, из-за чего это происходит. В последнее время у него перестали клеиться отношения с девчонками. Не с какой-нибудь конкретной — у Карнаухова никогда не было постоянной девчонки, такой, про которую можно было бы сказать

«моя», — нет, с девчонками вообще. С некоторых пор они стали обходить его, как прокаженного. И это было уж совсем непонятно! Красотой Карнаухова природа — и родители, конечно же! — не обидела. Рослый, черты лица грубые, но правильные. Шрам, правда, на руке, ну да черт с ним, со шрамом. Они, говорят, украшают мужчин…

Мужчин, наверное, украшают, а Карнаухова — шиш!

Словом, бежали от него девчонки как черт от ладана. И он чувствовал это. Чувствовал, но ничего поделать не мог. Оттого и пил в последнее время. Пил много, иногда по литру водки выпивал за один раз и почти не пьянел. И все чаще вспоминал последние слова отца.

— Жизнь, Леха, она, сука, такая… она как тельняшечка. Полоска черная, полоска белая, — говорил отец, когда они отмечали День Победы (Карнаухов-старший признавал только два праздника: 9 Мая и Новый год, остальных просто не замечал). — Я не в том смысле, что сегодня тебе хорошо, а завтра обязательно будет хреново… Нет! — Он с силой бил кулаком по столу и долго виртуозно ругался. Затем, неожиданно умолкнув, выдерживал долгую паузу, словно хотел, чтобы сын надолго запомнил его слова. — И кто это только придумал!.. Вот если ты пьешь, к примеру, то в чем-то другом обязательно тебе промашка будет. Понимаешь?..

Ни черта ты тогда не понял, Карнаухов!

Отец ведь в самую суть смотрел. В корень!

Нет теперь отца, и спросить не у кого. Закопали отца на Митинском после того, как сунули ему в пьяной драке шило в бок, да так, гады, ловко ударили, что не прожил он после удара и полчаса…

Вышел пыл из Карнаухова. Весь вышел.

Все. Опустилась рука с ножом. И в гла зах вроде как просветлело. Огляделся главарь. Рядом — ребятки его верные. Суслик и Приступа. Вроде еще кто-то был. Ваня, что ли? Нет? Да и хрен с ним…

А потом так захотелось выпить — мочи нет.

И показалось ребятам, куда угодно побежали бы, в самое дальнее и гнусное мес то. За бутылкой дрянного хереса. С рад ос тью помчались бы…

— Выпить бы! — простонал Суслик.

— Клапана горят, — подтвердил Карпа ухов.

— Ага! — добавил немногословный Приступа.

— Ой, не могу! — надрывался Суслик.

Ой, мать моя женщина!.. Хоть бы пива!

— Заткнись, — миролюбиво посоветовал главарь.

И первым вывернул карманы…

Остальные последовали его примеру.

Но не было денег в этих дырявых мальчишеских карманах. Не было! Разве можно сегодня считать за деньги восемьсот рублей?

Эх, Ваня, Ваня, не вовремя ты смылся!..

Нету! — разочарованно сказал Суслик.

— Пусто, — констатировал Карнаухов.

— Ага! — вновь повторил Приступа. Все-таки ограниченный он был парень, что ни говори, — здоровый, но туповат.

— Нашел бы Ваньку, убил бы! — поделился своей заветной мечтой Суслик.

— Он пустой, — резонно заметил Карнаухов.

— Чего делать будем?

А чего тут делать… Добывать, конечно.

Приятели переглянулись. Посмотрели друг другу в глаза. Поняли без слов. Кивнули. И быстрым пьяным шагом направились в сторону ближайшей станции метро.

Юра Славин, как и тысячи его сверстников, никогда не отличался особой трусливостью. Короче говоря, лишний раз не трусил…

Ну, правда, батю пьяного боялся — это точно. Да и как не испугаешься, когда на тебя прет сто двадцатикилограммовая махина, состоящая из переплетения жил и мускулов! Не просто прет, а еще и орет при этом благим матом:

— Попишу всех, суки ваербарсовые¹! Кто…, головки сраные……., деньги спрятал?!..!..!..!

А дальше — вообще сплошной мат (уже не «благой», а наш, народный).

Вообще-то батя был человек довольно-таки мирный, и профессия у него была обычная — вальцовщик на «Серпе и молоте». Но наступал день — это обычно был День металлурга, двадцатые числа июля, — и все спокойствие Славина-старшего куда-то улетучивалось. Он страшно напивался, начинал вспыхивать по каждому поводу. Затем, дойдя до «точки кипения», гонял семью: Юрку, младшую сестру его, бабушку и жену, естественно…

Жена, видя, что муж налил шары до такой степени, что уже ничего не соображает, уворачиваясь от его ударов, — а удар у вальцовщика был ого-го какой! — кричала детям:

— Бегите! Во двор бегите!

Юрка и сестра убегали, за ними испарялась бабушка, а из квартиры еще долгое время доносились вопли, шум разбитой посуды, грохот покореженной мебели. Затем все постепенно стихало, и спустя несколько минут лишь скрип диванных пружин возвещал о том, что в семье Славиных все нормально, все мирно и, как обычно, царит согласие и любовь…

И. Крутов

Итак, Юра Славин не был трусом. Но после четырех месяцев, проведенных под Грозным, стал им. И как ему теперь казалось — навсегда.

Все началось после того, как их воинскую часть — а Юра служил в стройбате —

в первый же день, во время разгрузки, накрыли бомбовым ковром свои же самолеты. И было не понятно — то ли действительно не видят летчики, куда сбрасывают смертоносный груз, толи, наоборот, видят, но ничего с собой поделать не могут — как объяснил потом Юре Славину его командир, старший лейтенант, худой как жердь, с дергающиеся правой щекой: