На Москву!

Так думал, должно быть, не один из самых храбрых соратников пана Запорского: устремленные на него взоры забегали теперь по сторонам или потупились в землю, и на заключительный призыв не нашлось отклика.

– - Как? Неужто между всеми вами не найдется ни единого, кто отважился бы на такой подвиг?

То же постыдное молчание. Вдруг из-за спины возмущенного вождя раздался звонкий отроческий голос:

– - Пошли меня, добродию!

И вперед выступил его молоденький стремянный, Петрусь Коваль. Пан Запорский окинул его взглядом презрительного удивления.

– - Тебя послать, мальчонку?

– - Мальчонка я, мосьпане, точно, да из запорожцев, и видал уже всякие виды, -- отвечал Петрусь, смело выдерживая огненный взгляд надменного поляка.
– - Чести твоей не будет порухи. Исполню наказ твой в наилучшем виде. А доведется умереть под пыткой, так увидят по крайности твои москали и поляки, что запорожцы тоже умирать умеют!

Среди окружающих "москалей" и поляков послышался ропот: безбородый хлопчик еще глумится над ними! Но действительно храброму пану Запорскому понравилась, видно, беззаветная самонадеянность юного запорожца.

– - Молчать, трусы!
– - прикрикнул он громовым голосом на ропчущих; потом снисходительно, почти ласково обратился снова к Петрусю.
– - Да знаешь ли ты, хлопче, что такое пытка? Вынесешь ли, когда тебе станут вытягивать жилы, ломать кости, поджигать пятки? Зело, видишь ли, млад ты уж...

– - Молод, да не махонький. Все вынесу, не пикну.

– - Ну, молодец, коли так.

– - Ради стараться!

– - А приведут тебя к Басманову, что же ты ему расскажешь?

– - Расскажу все то, что прописано в грамоте твоей милости.

– - И только?

– - Для красного словца, может, что от себя и прибавлю: маслом каши не испортишь.

– - Молодец!
– - повторил, уже улыбнувшись, пан Запорский.
– - Только чересчур то, смотри, не завирайся: не поверят.

– - Не бойся, добродию; не даром говорится: ври да знай меру. Мыслей своих не дам вызнать.

– - Ну, с Богом. Вот тебе грамота. Коня сам себе выберешь.

И Петрусь уже на коне, низко кланяется на все четыре стороны

– - Прощайте, панове братцы! Не поминайте лихом, коли кого ненароком обидел!

Нагайка его щелкнула, сам он пронзительно гикнул -- и брызги полетели. Только его и видели.

Читатели, вероятно, уже заметили, что Петрусь, при всем своем природном добродушии, был, как малоросс, с хитрецой. Вполне чистосердечно желая оправить доброе имя своих земляков-запорожцев таким удальством, которому позавидовал бы и "москаль" и поляк, он не без умысла, однако, умолчал о том, что видел уже Басманова -- и не раз, а два раза -- в Москве, при посещении последним Курбского в доме Биркиных. Готовый, конечно, в крайнем случае вынесть и пытку, он тем не менее утешал себя надеждой, что, благодаря доброму расположению Басманова к Курбскому, удастся извернуться, выйти сухим из воды.

Не жалея коня, он без отдышки проскакал без малого сорок верст. Здесь он наткнулся на неприятельский дозор, загородивший ему дорогу.

– - Стой! Куда едешь?

[]

– - Еду я в Кромы гонцом от всемилостивейшего государя моего, царя Димитрия Ивановича, -- с напущенною важностью отвечал Петрусь.
– - Прочь с дороги -- задавлю!

И для вида хлестнул коня. Дозорные, разумеется, схватили коня за уздцы, а самого всадника без околичностей стащили с седла. Один из них предложил товарищам обыскать его.

– - Смейте вы только!
– - продолжал хорохориться Петрусь.
– - Не слышали, что ли, что я царский гонец?

– - Ай да гонец! Что с ним, ребята, долго разговаривать...

– - И пальцем меня не могите тронуть! Коли кому мне ответ держать, так не вам, а вашему воеводе. Кто у вас ноне-то воеводствует? Басманов, что ли?

– - Басманов с Голицыным...

– - Ну, так и ведите меня к ним. Гайда!

– - Еще приказывает, щенок!

– - Не ругайтесь, братове! Басманов Петр Федорыч с Москвы еще меня знает. Ежели вы меня к нему тотчас не представите -- задаст он вам такую трепку, что другой не попросите.

Угроза подействовала. Призадумались дозорные, пошептались меж собой и кончили тем, что провели пленника к походной ставке Басманова. Выслушав дозорных, Басманов послал за вторым воеводой, князем Голицыным, а сам тем временем начал допрашивать Петруся, для чего тот послан в Кромы.

– - Другому я ни за что бы не открылся, -- отвечал Петрусь с видом детского простодушия.
– - Но твоей милости за долг святой полагаю. Мы с господином моим только тебе обязаны...

– - А господин твой кто такой?

– - Да князь Курбский Михайло Андреич. Про тебя, своего благодетеля, почитай что каждый день вспоминает.

Нахмуренные черты Басманова слегка прояснились.

– - И то ведь, я словно бы видел уже тебя при нем в Москве, -- сказал он.
– - Ну, что, как рука твоего князя?

– - Спасибо за спрос, боярин: по милости Божьей совсем зажила. Кабы ведал он, что я угожу к тебе, так беспременно прислал бы и тебе тоже от себя поклон и грамотку.

– - А! Так в Кромы ты ехал с грамотой?

– - Эх, проговорился...
– - пробормотал как бы про себя Петрусь.

– - Подай-ка ее сюда.

– - Извини, боярин, но пан Запорский не велел ее никому отдавать в руки, окроме самого атамана Корелы.

– - Какой такой пан Запорский?

– - А набольший передовой нашей рати.

– - Мне твой пан Запорский не указчик! Не выдашь мне ее доброй волей, так велю сейчас ведь отобрать насильно.

– - Эх-ма!
– - вздохнул Петрусь и, будто нехотя, достал грамоту из-под подкладки шапки.
– - Попадет мне от него здорово на орехи! Да противленье чинить твоей милости я не смею. А как прочтешь, вернешь мне ее опять?

– - Смотря по тому.

Басманов развернул лист, но не приступил еще к чтению, как в палатку вошел его соначальник, князь Голицын. В двух словах Басманов объяснил тому, в чем дело; после чего оба принялись вполголоса разбирать грамоту строка за строкой. По мере чтения их лица все более удлинялись и омрачались.

– - Вот не было печали!..
– - пробормотал Голицын.
– - Недаром же твердил Розен, чтобы нам плюнуть на Кромы и идти прямым путем на Путивль, пока не подошли туда вспомогательные войска. Ан так и вышло!.. Знаешь ты, что тут пишут?
– - отрывисто обратился он к Петрусю.