На Москву!
Шрифт:
Достав из печки золы и уголек, он золой навел своему господину на здоровый румянец щек серую тень, а угольком провел ему на лбу и около углов рта резкие морщины. Сделал он это настолько искусно, что Платонида Кузьминишна руками всплеснула.
– - А ей-ей ведь не узнать: старик стариком!
– - Тепрь только одежду подновить, -- сказал Петрусь и новой порцией золы перепачкал Курбскому платье сверху до низу.
– - Лучше не надо! Вот тебе и посох в руки. Покажи-ка, старче, не разучился ли ходить. Э, нет! Нешто старые люди таким орлом выступают? Сгорби спину-то, ниже, ниже! А ноги переставляй как
– - И смех и грех!
– - говорила, качая головой, Платонида Кузьминишна.
– - А ты, князь, теперича куда отсель?
– - В Путивль, матушка, -- отвечал Курбский.
– - Там, слышно, стоит со своей ратью царевич Димитрий.
– - В Путивль! Вот подлинно: никто не может, так Бог поможет!
– - А что?
– - Да ведь у меня тут заправский странничек (вечор забрел), что туда же путь держит. Убогий человек, не в своем, кажись, разуме: один, того гляди, пропадет! До ночи вместе с ним мы Богу молились, чтобы послал ему доброго попутчика, -- ан вот и нашелся! Ведь ты, князь, не откажешься взять его с собой?
– - Ну, что ж, коли ему туда же, так отчего не взять. Когда, однако, хозяйка привела к нему будущего попутчика, Курбский готов был уже раскаяться, что согласился: так был на вид он стар и дряхл.
– - Буди благословен, сын мой!
– - прошамкал старец, поправляя дрожащими руками котомку за спиной.
– - Пособи-ка подтянуть покрепче...
– - Да донесут ли тебя, дедушка, ноги до Путивля?
– - спросил Курбский.
– - Ведь туда слишком семьсот верст.
– - Доплелся сюда из Углича, так с Божьей помощью и до места доплетусь.
– - Из Углича?
– - переспросил Курбский.
– - Где будто бы убит был царевич Димитрий?
Странник, в свою очередь, воззрился на него своими тусклыми глазами.
– - Так, стало, это верно, что он еще жив и здрав? Курбский объяснил, что возвращается именно к царевичу.
– - Да будешь же ты мне, сын мой, путеводной звездой! Лишь бы узреть мне его опять своими очами...
– - А ты, дедушка, знал его еще в Угличе?
Старик, точно не слыша, молитвенно шевелил губами и крестил себе лоб и грудь. Курбский должен был повторить свой вопрос.
– - Мне ли было его не знать!
– - отвечал странник.
– - Мне ли было его не знать!
– - Но ты сам-то кто, скажи?
– - Я-то кто? Видишь: убогий странник Божий.
– - Но в ту пору был чем в Угличе?
– - В ту пору в Угличе?.. Огурцом был.
– - Огурцом?
– - повторил, недоумевая, Курбский.
– - Да звать-то тебя как?
– - Так и зови. Был Огурцом и остался Огурцом.
Платонида Кузьминишна из-за спины старца указала Курбскому на лоб свой: на вышке, мол, у бедняги не в порядке, из ума выжил. Тут Петрусь напомнил своему господину, что пора, однако ж, и в путь-дорогу. И пять минут спустя три наши странника пробирались уже глухими закоулками к Калужской заставе.
Глава шестнадцатая
КТО БЫЛ ОГУРЕЦ И ЧЕМ КОНЧИЛАСЬ ЕГО ВСТРЕЧА С ЦАРЕВИЧЕМ
В последних числах того же апреля месяца, в городе Путивле названный царевич Димитрий целый вечер совещался опять с двумя безотлучными теперь советчиками своими -- иезуитами Николаем Сераковским и Андреем Ловичем. На столе перед ними была разложена большая карта Старого Света. Наклонившись
над картой, Димитрий показывал патерам окружный морской путь вокруг Африки на Индию.– - Ведь им, сами видите, приходится каждый раз огибать вот мыс Доброй Надежды, -- говорил он, -- а нам из Москвы прямехонько через Астрахань и Каспий.
– - Но от Каспия еще через всю Персию, -- возразил Сераковский.
– - Да что Персия! Разве Александр Великий не перешагнул ее точно так же почти без всякой задержки?
– - М-да, -- протянул патер, обмениваясь с своим младшим собратом многозначительным взглядом.
– - Но Александр Великий не засиживался три месяца слишком без движения в Путивле.
Это было не в бровь, а в глаз; царевич так и вспыхнул.
– - От вас, clarissime, я, кажется, менее всего заслужил бы такой упрек! Если я с нашими слабыми силами не трогался до сих пор с места, то не по вашему ли совету?
– - Верно... Московское войско ведь во много раз сильнее нашего...
– - И все-таки за те же три месяца не может взять Кром! Значит, пока мы ничего не потеряли...
– - А время для его царского величества между тем не пропало бесплодно, -- вступился тут патер Лович, -- мы усердно упражнялись в науках...
– - И начали совершенно ведь случайно, -- подхватил царевич.
– - Вижу на столе у патера Андрея раскрытую книгу...
– - Что это, -- говорю, -- у вас?
– - Сочинение Квинтилиана.
– - Какого такого Квинтилиана?
– - А Марка-Фабия, римского оратора и словесника начала христианской нашей эры.
– - К стыду моему, -- говорю, -- никогда об нем не слышал! О чем же его книга?
– - О писаниях греческих и римских.
– - Любопытно?
– - И очень даже. Угодно послушать?
"И стали мы читать вместе изо дня в день. Потом принялись за грамматику..."
– - А теперь и за философию, -- добавил молодой иезуит.
– - Все это препохвально, -- сказал Сераковский.
– - Будущему монарху нельзя не быть просвещенным, особенно монарху такой страны, как Московия, утопающей еще в глубоком невежестве.
– - А вот погодите, -- с оживлением перебил Димитрий, -- у меня везде заведутся народные школы, в больших городах -- академии...
На тонких губах иезуита заиграла ироническая улыбка.
– - Вопрос лишь в том, государь, где вы возьмете для них между московитянами хороших учителей?
– - Да я буду посылать для этого молодых людей на выучку в Краков, в Прагу, в Лейпциг...
– - Прекрасно. Но ранее просвещения, казалось бы, необходимо укрепить в народе корни истинной веры.
– - Что русский народ -- богомольный, вы, clarissime, наглядно видите здесь же в Путивле: с тех пор, что сюда, по моему приказу, перенесена из Курска чудотворная икона Божией Матери, здесь такой наплыв богомольцев...
– - А к нам, иноверным слугам церкви, народ начинает уже привыкать, -- досказал опять Лович.
– - Давно ли, кажется, на наши тонзуры и черные рясы глядели здесь все с недоверием; а теперь первые горожане приглашают нас к себе запросто в дом, просят обучать грамоте их детей; а дети бегут нам сами навстречу, принимают от нас гостинцы... Один мальчик умолял меня даже взять его с собой в Москву, и у меня есть полная надежда обратить его в католичество.