На острие

Взорвался сотнями раскаленных иголок, выгнул тело, заставил ноги подкоситься. Я едва не упала, спасибо, под рукой оказалась батарея, холодная в это время года.

Зато стало легче. Теперь я могла спокойно дышать и думать хоть о чем-то, помимо шагов за дверью ванной. И тех, других шагов.

Да что это со мной?

Мягкое полотенце уже не радовало. Хотелось жесткого, чтобы сдирало кожу, заставляло её пылать. Боль – хорошая расплата за такие мысли. Почему-то теперь, когда родителей не было в живых, это казалось особенно грязным, как и все, чего они не одобряли.

К звуку шагов добавился голос. Ларс разговаривал с кем-то по коммуникатору. Я прильнула к двери и прислушалась:

– Что? Реально? Нет, Ларку со вчерашнего дня не видел, как из Логова ушел. Какая погоня? Да не включал я новости, меня вообще в городе не было! Так, понял. Ты вот что, если узнаешь что-то о Ларе, сразу звони, хочу быть в курсе.

Разговор перешел в обычный треп. Я быстро натянула футболку, замотала волосы полотенцем и вышла из ванной.

Ларс запнулся.

– Ладно, пока, – выдохнул в коммуникатор. И скользнул мимо меня в открытую дверь: – Моя очередь. Там, на кухне…

Его выдавал голос. Растерянный, смущенный и… Я закусила губу. Не о том думаю! Кстати, а чего это мне в последнее время так крышу рвет? Вроде никогда нимфоманкой не была. Возбуждалась, конечно, но не настолько, чтобы ни о чем, кроме как о парнях, не думать.

Об одном парне, – поправила себя и пошла в кухню.

На столе ждал нарезанный хлеб, салат из выращенных на гидропонике овощей и котлеты из соево-белковой массы. Если правильно приготовить – очень вкусно, а мама Ларса готовить любила и умела.

Но есть в одиночестве не хотелось. Ларс тоже голодный, нужно подождать.

Он вышел и был так хорош с мокрой после душа шевелюрой, слегка осоловевшими глазами и растерянным выражением лица!

– Нам нужно поговорить, – сообщил, отводя взгляд, и уселся напротив, – Сони звонил.

Это я уже знала. Но что тот поведал такого, что Ларсу пришлось врать напропалую?

– Тебя действительно ищет Клан. Лара, именно тебя! И я хочу знать, почему. Что ты натворила? В какое дерьмо вляпалась?

Самой бы еще это узнать! О единственном грехе я рассказала давным-давно:

– Если бы в дерьмо, а то в саро…

– Да что ты ему сделала? Вот не верю, что только толкнула!

– Только толкнула! – закивала так активно, что развязался тюрбан из полотенца. Сдернула его и кинула на стул. – Ну, и не извинилась.

– И все-таки этого мало, чтобы такую облаву устраивать. Должно быть что-то еще…

– Да не знаю я! – вскочила, уронив табуретку. – Не знаю!

Я стояла полуголая в чужой кухне и изо всех сил старалась не заплакать. Слезы подкатывали к глазам горячей лавой. Ну почему Ларс не верит?

– Успокойся, – он оказался рядом. Обнял.

Сразу стало тепло-тепло. И уютно.

Я подняла глаза.

Ларс смотрел куда-то в сторону, между бровей залегла складка. И рука, поглаживающая по спине, двигалась машинально.

– Поцелуй меня…

Он не услышал шепота. Пришлось повторить:

– Поцелуй меня.

Никакой реакции.

– Ларс!

Он вздрогнул и ожил:

– Что?

– Поцелуй меня, – в этот раз попросила почти неслышно.

Дыхание, пахнущее мятой. Мягкие губы едва касаются моих. По телу разливается нежность. Боясь спугнуть невесомое ощущение, замираю, не смея даже ответить, хотя хочется спрятаться за поцелуем, как за ширмой, как за броней.

А Ларс не торопится. Его движения осторожны.

Поцелуй. Еще один – в подбородок. И снова – в губы.

По телу пробегает судорога, которая тут же сменяется теплом.

А потом… Ларс отстраняется. И поднимает табуретку:

– Сядь. Сказал же – нам нужно серьезно поговорить.

Разобиженная на весь белый свет, я все-таки не могла не восхититься его выдержкой: штаны-то топорщатся, да так, что и слепой увидит.

А еще была благодарна: он снова не воспользовался моей слабостью.

Усаживаюсь, как примерная школьница складываю руки на коленях и киваю:

– Давай поговорим.

***

Ларс долго не мог подобрать слов, и тишина сгустилась напряжением. Я не выдержала:

– Да говори уж скорее!

– Помнишь, я предлагал тебе пойти в нашу художку натурщицей?

– Да, и что? Завтра, вроде, собирались все решить?

– Отменяется. Сдадут.

– Но ты же говорил, что будут молчать, чтобы не остаться при толстых бабах и стариках?

– Если бы речь шла о полиции, то да. Но когда вмешивается Клан… Директор первый тебя заложит.

– И что делать?

Я растерялась. Все рушилось. Весь тщательно выстроенный план. Возвращаться в Логово нельзя, оставаться у Ларса – тем более. И если пока тепло, можно помыкаться по подвалам, что делать осенью? А зимой? Без работы я сдохну быстрее, чем попадусь!

– Есть вариант, – голос Ларса звучал глухо. – Правда, я надеялся, что о нем не придется даже рассказывать.

Выражение лица показало: даже очень, просто мечтал, и если бы имелся хоть призрачный шанс избежать этого… В общем, я испугалась.

– Не тяни кота за яйца, – Ларс вздрогнул от этих слов, но тут же понял: я на пределе, и заговорил быстро-быстро, как будто боялся передумать.

– В городе есть Клуб Эстетствующих Художников…

– От слова «худо» – не удержалась от древней и плоской шутки. Наверное, все-таки сдали нервы.

От недовольного взгляда Ларса смешок застрял в горле, а он продолжал:

– Да, звучит пафосно, но Клуб этот закрытый, попасть туда нереально. Моделям, кстати, тоже.

– Почему? Извращенцы?

– Хуже! Эстеты!

Я ничего не понимала, пришлось Ларсу объяснять:

– Члены Клуба любят рисовать… порок. С натуры. Обнаженные девушки и парни в откровенных позах, очень провокационных. Связывания там всякие… Ну, и… В общем, если рисуют любовь, то натурщики на самом деле…

– Трахаются? – нахмурилась я. – Ты действительно хочешь, чтобы твою девушку…

– Вот потому я и надеялся, что до этого не дойдет. И, кстати, там правило, возведенное в закон: к натурщикам не прикасаться. Взглядом можно все, но руками – ни-ни, сразу лишаешься членства. И потом… они хорошо платят. Или берут на полный пансион, с жильем и едой. Тогда, конечно, платят меньше.