На вдохе
Шрифт:
– Идет. Я начинаю. Зависимость – это болезнь одиночества. Но из вашего дела я узнала, что вас окружало очень много людей. Почему вы «подсели» на наркотик?
У Артема чуть голова не взорвалась от этого вопроса. Пришлось углубиться в воспоминания. Когда Оксана почти отчаялась дождаться ответа, он заговорил тихо, почти шепотом:
– Эти люди и познакомили меня с разными видами наркотиков. Один бодрит, другой расслабляет, но абсолютно каждый давал мне главное: чувство доверия, близости, некой эйфории и беспечности.
– Но вы по-прежнему были одиноки среди них?
– Я с детства был одинок. Отца не было, мать постоянно зашивалась на двух работах. Ни братьев, ни сестер. Из друзей только отпрыски многодетных неблагополучных семей, с которыми околачивался, когда тех не избивали предки. Ты вот сказала, что реальный мир лучше искаженного под наркотиками. А чем он лучше? Развалины трущоб с полусгнившими людьми, постоянная нехватка
– На наркотики нужны деньги, которыми вы не располагали. Вас угощали или вы добывали их незаконным путем?
– Как будто их можно достать законным, – усмехнулся он. – Нет, просто однажды на пороге квартиры объявился демон, который назвался моим отцом…
Оксана внутренне подобралась, наконец-то подбираясь к истинной проблеме.
– Расскажите о вашей первой встрече. Как это произошло? Что вы тогда почувствовали?
Артем чуть наклонил голову, и из тени от капюшона толстовки по-волчьи зыркнули глаза. Доктор представила, что, должно быть, таким же взглядом он удосужил новоявленного родственника, и мысленно содрогнулась. Какое-то время он молчал, а потом начал свой рассказ с натугой, как бы через силу.
– Я спал после ночной смены. Меня разбудил звонок в дверь. Мать готовила обед, закрылась на кухне и не слышала. Да и вообще туга на ухо стала. А звук этот как птичий щебет, только не заливистый, типа канарейки, а низкий, растянутый, полудохлый, будто батарейки садятся. Может, там и впрямь что-то вышло из строя и нужно подремонтировать, да у меня руки не доходили. Короче, звук противный до тошноты. И вот это унылое хрипение вгрызалось в уши как сверло, пока я спал. Я, злой как черт, не выспавшийся, пошел открывать дверь в чем был – тапочках да трусах. Готов был в клочья порвать, обматерить и за шкирку спустить с лестницы любого, кто бы там ни был. Распахнул дверь, а там он стоит. Я будто в зеркало уставился, которое старит лет на тридцать. Все матюки в горле застряли. Смотрю на него во все глаза, а он на меня таращится. Весь такой холеный, лощеный, одет с иголочки. Потом говорит:
– Ну, здравствуй, сын.
Я стою, глазами хлопаю. Ни пошевелиться, ни вдохнуть не могу. Будто выключили меня. Так и стояли на пороге: он с одной стороны, я с другой, и пожирали друг друга глазами. За спиной шорох, возня – мать из кухни вышла. Подошла ближе, мол, кто там? Без очков плохо видит, щурится. Она и узнала-то его не сразу. А как признала, вскрикнула и осела – обморок случился. Это и вывело нас из ступора. Я под мышки подхватил, этот за ноги взял, и понесли в комнату на кровать. Я послушал пульс, потрогал лоб – этот рядом стоит. Потянулся окно открыть – этот здесь же. Пошел на кухню полотенце смочить, чтоб матери ко лбу приложить – этот за мной. Шаг ровный, твердый, а самого так и корежит изнутри, так и ломает. Еще это сраное обращение – сын – вообще никак не вписывалось ни в эту жизнь, ни в эти стены. Пока дошел, про полотенце и не вспомнил. Сразу к окну, форточку открыл и закурил, а самого трясет, руки не слушаются. Как вспомню…
Артем покачал головой, будто заново переживая тот момент. Потом сверкнул глазами на Оксану:
– Ты хоть представляешь, каково это: смотреть на незнакомого человека и видеть себя в старости? Те же черты лица, те же глаза. Я тогда здорово струхнул. Помню, вот так стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него, щурясь от дыма. Он будто из другой вселенной телепортировался на нашу замызганную, со старыми, пожелтевшими от времени обоями, кухню, которая ужасно диссонировала с его дорогим, безупречным костюмом. Он даже сесть в нем никуда не мог. На обшарпанный табурет, у которого одна ножка короче других, из-за чего он шатается? Или на стул матери, доставшийся еще от деда, деревянная спинка которого потемнела и засалилась? На полу перед стулом таз с очистками картошки, какие-то прямо на полу рядом с его черными начищенными до блеска туфлями. А у меня дыра в тапочке, где большой палец. Блин, да моей месячной зарплаты даже на одни его туфли не хватило бы. Они так карикатурно смотрелись там, среди картофельных очисток. За его спиной стол с пластиковой столешницей, угол которой отклеился и торчал. И каждый раз, опираясь рукой на этот угол, я прищемлял кожу на ладони. На столе эмалированная
кастрюля с водой, облупленная по кругу. В ней очищенная картошка, а вокруг капли воды вперемешку с землей. Ни он, ни его дорогой костюм, ни его чертовы туфли не вписывались в нашу кухню. И в нашу жизнь.– Кто вы? – спросил я его, конкретно так наезжая, еще и дым выдохнул прямо ему в лицо. Специально. Тот даже ухом не повел.
– Я твой отец, Кошкаров Семен.
И протянул мне руку…
– Нам на заводе выдают перчатки по несколько пар, да так часто, что я не успеваю их изнашивать, – сказал Артем, так резко сменив тему, что Оксана едва не потеряла нить разговора. – Да я особо ими и не пользуюсь, если честно. Пару раз станок зажевал, чуть без пальцев не остался, и я перестал в них работать. Вроде как не положено, да кому какое дело? А я всю неделю по две смены впахивал, за себя и за того парня. Он заболел, а заказ большой пришел, не отвертеться – то сроки поджимают, то еще что-нибудь. Все время же что-то поджимает. И работал, понятно, без перчаток. Станок нагревается, от него рука и кожа пластами слазит в стертых местах. Слой за слоем. И вот я смотрю на его руку, которую он мне протягивает, такую белую, ухоженную, с почти прозрачной кожей. И смотрю на свою, – Артем действительно повертел пятерней с растопыренными пальцами перед своим лицом, вглядываясь, будто впервые видел. – Красную, с потрескавшейся кожей, с мозолями, которые даже ножницы не берут. И такая ярость внутри поднялась, будто вот-вот взорвусь и ошметки по всей кухне разлетятся. Вот как? Я вас спрашиваю: как мог отец, живущий в достатке, допустить, чтобы его сын вкалывал до кровавых мозолей?! Как посмел после этого явиться и так просто сказать, что он мой отец?! Разве мог порядочный человек позволить женщине, родившей от него ребенка, влачить жалкое существование и ни разу – НИ РАЗУ! – не помочь?! Даже не узнать, нужна ли помощь? Он вычеркнул нас из жизни много лет назад, а теперь явился… для чего?
Артем запустил пальцы, которые только что разглядывал, в шевелюру. Было видно, как его растревожило воспоминание, будто заново заставляя пережить первые волнительные минуты встречи с отцом. Затравленный взгляд заметался из угла в угол.
– Я уставился на его руку, как на гремучую змею. Рукав пиджака оголил запястье с часами, которые стоят больше, чем вся моя паскудная жизнь. А это всего лишь часы! Между нами пропасть! Бездна! Я смотрю на него и понимаю, что никогда, ни при каких обстоятельствах не смогу назвать его отцом. Никогда! Я взбесился до крайности от всей этой ситуации и рявкнул, чтобы тот убирался.
Артем вынул из кармана пачку сигарет и закурил. Руки его при этом заметно дрожали. Помня, чем все кончилось в прошлый раз, Оксана подняла глаза на датчик задымления под потолком:
– Сирена завоет.
– Не завоет. Я перерезал провода.
– А в зале выла.
– Там не перерезал.
Шестое чувство подсказывало, что он говорит правду. Оксана не стала допытывать, как и когда он успел это сделать, а просто поверила. Встала и, обойдя стол, приоткрыла окно. Замешкалась, что бы предложить взамен пепельницы. Выбор пал на канцелярский стакан, которым она все равно не пользовалась. Перевернула его над мусорным ведром, и оттуда посыпались скрепки, скобы и прочая ненужная мелочь. Поставила стакан на пол перед Артемом и вернулась на свое место. Она не могла заметить, как Артем проводил ее взглядом, в котором затеплилось одобрение.
– Что было потом?
– Потом на кухню вошла мать, – сказал он после глубокой затяжки, и слова его перемешались с сизым дымом, – пошатываясь и держась за стенку, будто не доверяя своим ногам. Бледная, глядя на него, как на призрака, она опустилась на табурет, на котором чистила картошку, и зажала рот ладонью.
– Ты его знаешь? – спросил я ее. Она долго не могла произнести ни слова. Все смотрела на него, а из глаз градом слезы сыпались. Наконец, она справилась с собой и тихо произнесла:
– Это твой отец.
Меня будто второй раз оглушили. Комната поплыла перед глазами, ноги стали подкашиваться. В голове не укладывалось: как это возможно?!
– Ты сказала, он погиб.
– Да нет, как видишь, жив-здоров… и вполне себе хорошо выглядит. Ну? Зачем пришел? – она обратилась к нему весьма воинственно, обрушив всю силу праведного негодования на его седую голову. Посыпались упреки, обвинения. Вся та злость, которая помогала ей долгие годы работать, зарабатывать на хлеб и не скатиться на самое дно, вылилась на него. В свое оправдание он сказал, что высокий статус не позволял принять незаконнорожденного сына, а теперь обстоятельства вынуждают пересмотреть решение. Он ведь не простой смертный, а основной акционер металлотрубного завода. Не хило, да? До тридцати лет я выживал, насколько сам мог заработать, и вдруг такая новость. Я стоял как в воду опущенный. Слушал ее горькие обидные слова, его нелепые извинения и думал о том, что жизнь с самого начала была несправедлива, да и теперь мало чем отличается.