Наава
Шрифт:
Мак оттолкнулся от пола, сгреб пилота в охапку, отбросил к стене. Отдача швырнула и его самого, он ударился о пульт, ощупью нашел рычаг. Толкать было неудобно, но он толкал, толкал и смотрел, как Эдель тяжело переворачивается, как перегрузка распрямляет его тело и не может распрямить, повторяя изгиб стены. Но пилот упорно отклеивается и ползет, трудно и дико ползет к креслу, дотягивается до рычага... Мак люто ненавидел его лицо-сведенные болью глаза, обвисшие мокрые усы, струйку слюны пополам с кровью, бегущую из уголка рта. А заодно и Космос, и дурацкий полет. Старик наваливался изо всех сил и все
Корабль то бросался вперед, то резко сбрасывал ускорение. От смены перегрузок и .невесомости разламывалась голова. Реактор взревывал. Сирена выла беспрерывно, не успевая давать отбой.
Вдруг Эдель выпустил рычаг, шагнул чуть влево, кулаком ударил Мака в подбородок и тотчас ребром ладони по. горлу. Лак потерял сознание и не рухнул,лицом вниз лишь потому, что вновь наступила невесомость. Тем страшнее выглядели его запрокинутая голова, до белизны стиснутые на рукоятке пальцы, валящееся набок тело.
– Молокосос!
– Старик всхлипнул.- Какой молокосос! Да тебе и не снилось то, что знаю я...
Он еcдел в кресле и ни о чем, ну совершенно ни о чем не думал. Головокружительная легкость гуляла по организму. Сквозь закрытые веки резались багровые сполохи колоратора. Все было бы в общем хорошо, если б не сухая трескотня дозиметра. Мак не подавал признаков жизни. Он с трудом уселся у стены, ощупал горло.
– Как это называется?
– Каратэ.
– Спасибо. Запомню.
– Больно?
Мак, не отвечая, прислушался, сосредоточился.
– Что там гудит?
– Дозиметр.
– Нет. За ним. Наава, очнись!
Еле-еле, по искорке, оживился один фасеточный глаз. Тяжелый радиошорох пополз по рубке. Казалось, Наава задыхается.
– Слуш-ш-шаю...
– В чем дело?
– Реактор выходит на неконтролируемый режим.
– Почему?
– Обломился стержень... Поглотитель нейтронов... Цепная реакция...
– Можно что-нибудь сделать?
– Не знаю... Я уже все перепробовала... Помехи...
– Немедленно соберись и скажи хотя бы срок.
Наава шумно вздохнула и выдала на все шкалы тикающую цифру 40. Эдель сидел сгорбленно, отрешенно, будто и не слышал ничего.
– Отключайся,- сказал Мак.- Скис, командир?
– Теперь нет командира. И экипажа больше нет. Есть корабль, ожидающий взрыва.
– У нас в запасе сорок секунд.
– "Сорок секунд подвига". Это у меня уже было. Все было!
– Катапультируй реактор!
– Я устал, так устал. Лучше сразу. Прости, Мак...
– Взаимно.
Старик поднял голову, осмотрел рубку:
– Ничего не будет. Ни нас. Ни тебя.
– Отсюда полета без двигателей лет сто,-равнодушно сказал Мак.-Сколько ты уже отхватил рентген? И сколько еще получишь? Ни ты, ни я не долетим...
– В твои двадцать я бы тоже колебался... Боишься?
– Смерти? Вряд ли. Памяти боюсь. И одиночества, если кто-нибудь из нас... первым...
– Остается семь секунд...
– Ты прав. Сто лет. Лучше сразу. Так надежнее...
– Тогда еще раз прости.
Эдель поднял руку
и изо всех сил вдавил красный рубильник. Корабль вздрогнул. Мак ярко, словно в учебном фильме, представил себе, как ропатроны катапультирования вырвали реактор из корпуса "Тополя".Далеко-далеко в пространстве загорелась ослепительная звезда.
В салоне в мертвом безмолвии оскалился потухший колоратор.
...Наава молчала долго, очень долго, гоняя беспокойные искорки в глазах, посвечивая самыми задумчивыми цветами своего спектра - сиреневым и фиолетовым.
– Не понимаю я истории "Тополя". Хоть всю логику меняй-не понимаю.
– Считалось, у тебя повреждена память. Кроме отчетного кристалла ты показала на выходе нули. Зачем?
– Вот вопрос, от которого тоже можно свихнуться. Он не имеет конечного решения.
– Ты боялась открыть тайну?
– Люди не очень были склонны ее узнать. Они не спрашивали. Тайна должна была умереть во мне.
– Что же изменило твое желание взбунтоваться? Одиночество замучило? Или от приятного обращения растаяла?
Размышляя вслух, я привычно запустил в волосы сцепленные пальцы рук, машинально подергал ими, словно бы пробовал прочность шевелюры. Наава просветлела, налилась ласковой голубизной.
– - Чистая случайность. Как и вся история "Тополя". У него был тот же жест...
– У кого, Наава? У Мака? У Эделя?
Она не ответила.
– Осталось самое существенное. Их последние страницы...
– Да, но я бы не хотела...
– Теперь? Когда все рассказано? Почти все?
Наава прищурилась, ослабив сигнальные огоньки.
– Хорошо. Хотя это не совсем совпадает...
– С их дракой из-за биостата? Брось, не мучайся. Впрочем, я и без тебя процитирую две-три мысли из тех, на которых оба прекратили вести дневники. А ты подкорректируешь. Согласна?
Глядя на Нааву в упор, я напряг воображение. После всего услышанного угадывать было нетрудно. Мак наверняка думал что-нибудь вроде: "Старик заслужил право вернуться любой ценой. Жаль, не хватило хитрости насильно заставить его жить. За одно то, что мы теперь можем там, на Земле, мы в вечном долгу у стариков. Героям всегда тесновато среди людей. Может, поэтому они вперед и протискиваются?" Эдель? Ну, Эдель еще проще. Приблизительно так: "Мальчик. Зеленый занозистый мальчик. Но храни, Земля, своих сыновей-какой талант! Имей я даже две жизни-обе, не задумываясь, отдал бы за такой вот полет, только со счастливым концом. Странно, даже души спасать надо умело. Потому что скучно предложенная помощь может привести к смерти. Неожиданный парадокс жертвенности-напрасная жертва. В шахматах это называется "некорректная жертва"..."
– Я не очень нафантазировал?
– Поразительно близко к их настроению и даже к тексту. Я в вас не ошиблась.
– Ты еще выбирала, кому открыться? Спасибо.
– Но зачем тогда все? Зачем?
– Трагедия благородства. Каждый слишком стремился спасти другого. И чтоб обязательно пожертвовать собой. К сожалению, оба были правы. Если б хоть один ошибался! Или хотя бы их намерения лежали в противоположных плоскостях...
– Неужели ничего нельзя было сделать? Они надеялись. До конца.