Над Черемошем

И оба улыбнулись, по-разному охваченные одним и тем же порывом, которого с тревогой дожидались целых пять лет.

«Сын, сынок…» — мысленно проговорил Михайло Гнатович и был немало удивлен, когда жена вслух поправила его:

— Дочка, Михайло.

— Ты что, читаешь мои мысли?

— Не думай, что ты такая уж закрытая книга.

София засмеялась, и ее асимметричное лицо стало еще привлекательнее. У нее была счастливая наружность — она непрерывно менялась к лучшему, и казалось, конца не будет этому совершенствованию. Михайло Гнатович за все годы брака так и не смог составить себе представление о внешности жены — всякий раз она встречала его иною, а изменения подчас были просто удивительны: незаметная женщина вдруг расцветала на глазах, становясь красавицей…

Осенний день надвинул на горы серые материки облаков, порою их дымчатые клочья задерживались над какой-нибудь кучкой жилищ, и тогда казалось, что облака рождались в этих жилищах вместе с дымом.

На дороге замаячила одинокая женская фигура. Платок клинышком спадает на вышитый киптарь [13] , из-под которого виднеется расцвеченная в яркие тона пестрая плахта-колячка [14] . Вот путница услышала гудок машины, прижалась к горе, оглянулась, и Чернега узнал ее.

13

Киптарь — меховая безрукавка.

14

Колячка — род шерстяной узорчатой юбки из одного полотнища (в отличие от обыкновенной плахты, состоящей из двух полотнищ).

— Ксения Петровна, садитесь, подвезу!

— Спасибо, Михайло Гнатович. Вы в горы?

У Ксении Петровны Дзвиняч открытое, привлекательное лицо, а в уголках черных задумчивых глаз мелькает попеременно то печаль, то улыбка.

— В горы. А вы к деду Олексе?

— К кому же еще! — женщина почему-то вздохнула.

«Мужа вспомнила», — с сочувствием подумал Михайло Гнатович. Он хранил в памяти не только лица и фамилии жителей. В его сердце запали их несложные горькие биографии, так же как и легенды об этих горах, где каждый лесок, каждая лужайка, каждый родник заключает в себе частицу горестей и чаяний народных. Попадались и совсем путаные люди. На их искривленную, словно корень, жизнь лег отпечаток страха, чуждых влияний. У таких не хватало отваги отделить наносное от основного, сорвать с души наросты ошибок, падений, совершенных под угрозой оружия, с голоду или в надежде выбиться в люди. Теперь на них делали ставку враги, заслоняя от них свет новой земли призраками все того же страха или дулом автомата. Надо было тщательно разобраться в этих биографиях, помочь человеку стать человеком.

«Работать — значит знать людей», — это было основой деятельности Чернеги, и он жадно изучал людей, с любовью следил за их ростом и протестовал и радовался, когда обком забирал выращенные им кадры в область на ответственную работу… Так и тянулись в горах и долах его будни, и не хватало ему в основном одного — времени.

Не раз бывало обещал Софии: «Приеду в десять, пойдем вместе на последний сеанс в кино, а потом за диссертацию». Но било десять, проходил последний сеанс, приходило беспокойство, а его все не было. Ночью, сквозь неспокойный сон, София слышала, как он пробирался на цыпочках в кабинет, и тихо окликала:

— Михайло!

— Ты не спишь? — смущенно спрашивал он, садясь возле нее. — А мы сегодня так интересно провели время на родине Марка Черемшины! После собрания зашли к Дмитру Осичному. Старик ведет историю села, начиная с того времени, когда каждое селение, расположенное среди горных лесов, отдавало старосте три куницы, две курицы, два сыра, два бревна, гуню [15] , одеяло, подпругу, десятую часть пчел, двенадцатую часть свиней и волов… А при пилсудчине, знаешь, какие были дани, подати и добавки к ним? Даже перечислить трудно: и государственные, и уездные, и земельные, и дымовые, и подоходные, и мирские, и номерные, и школьные, и дорожные, и еще целый хвост. Вот погляди, — он подавал ей пожелтевшие квитанции — прах разбитой государственной машины. — Теперь понимаешь, товарищ литератор, почему галицийские писатели воспевали землю, черную от горя, а не в золоте колосьев?.. Есть там замечательный рассказ о гибели под Кутами русского солдата в 1914 году. На могиле его не переводятся живые цветы, а в 1944 году один наш офицер отыскал эту могилу, — там был похоронен его отец. Так сходятся пути отцов и детей… В кино я, может, и не увидал бы такого.

15

Гуня — сермяжная верхняя одежда у гуцулов, род куртки.

— Не оправдывайся, — София с улыбкой запускала руки в его поредевшие волосы. — Завтра никуда не едешь?

— Надо в соседний район, в Косов, наведаться, — Михайло хмурился, и она по выражению лица его понимала, что там его ждет какая-то неприятность.

— Зачем?

— Поеду ссориться с руководством артелей художественных изделий, с лекторами училища прикладного искусства и районным начальством. Ты подумай, до какой жизни они дошли! В районе есть знаменитые резчики. Надо гордиться их самобытным искусством и присуждать премии. А недотепы из артелей сажают мастеров за изготовление ручек и линеек: так, мол, скорее живая копейка посыплется. Это ж кретинизм, торгашество и черт знает что! А потом нужно еще к одному инструктору присмотреться. Знаменитый славянский орнамент, восходящий еще к третьему веку, он приписывает готскому влиянию. Интересно, под чьим влиянием он сам находится?..

Машина, запыхавшись, едва ползла вверх.

— Вот и усадьба деда Олексы, — заявила Ксения Дзвиняч, выглянув из машины.

Гуцульская хатка прилепилась к горе, как ласточкино гнездо. Над дверью красуется гостеприимная резьба — восход солнца.

Угрюмый дед Олекса отворяет дверь и вдруг улыбается.

— Приехали долгожданные гости. А вчера были непрошенные, — он понижает голос и оглядывается.

— Знаю, дедушка. Все живы-здоровы?

— Слава богу, пока все, только кур у жены поменьше стало. Потаскали двуногие хорьки. И что это делается?! Даже монастырь угрожает уже не адом, а смертью. Келарь услышал, что мы о колхозе думаем, — прибежал с проклятьем и принес мне от игумена три гвоздя — на гроб…

— Мы эти гвозди самому игумену в гроб вобьем! — с гневом вырвалось у Чернеги. — Скоро заколотим все черные норы.

— Их не забивать — смолой заливать надо! — с жаром проговорила Ксения Дзвиняч.

— Ой, надо, доченька, надо! — кивнул головой старик. — А вас, Михайло Гнатович, люди издалека слышат, — он обвел рукой широкий полукруг.

К хате Олексы стекались по горным тропам мужчины и женщины, все они, иные радостно, иные сдержанно, здоровались с Чернегой. Он проникал в их мысли, отыскивал спокойные, человечные слова, и они плавили лед угроз и прорастали скромным колосом, всегда радующим глаз и сердце крестьянина. Михайло Гнатович не принадлежал к любителям часто проводить собрания, выступать с речами, он любил разговаривать с людьми, стоя в тесном кругу собеседников.

— Ну что, наговорили вам всякой всячины про колхоз? — прищурясь, спросил он окружившее его живое кольцо.

— Ох, наговорили! — со вздохом ответил гуцул в измятой крысане.

— И про то, что на трудодень ничего не получите, и про то, что с женами будет неладно?

— Так, товарищ секретарь. Такого наслушались об этих колхозах, что и вспомнить страшно.

— А не послать ли нам делегацию в колхозы, чтобы не так страшно было вспоминать? Пусть поглядят, как там живут и хозяйничают: так ли они бедствуют, как наговорили враги, или есть им чем похвастать?

— Вот это славная мысль!

Все стоявшие вокруг одновременно закивали головами, и с угрюмых лиц начала даже исчезать накипь страха перед вражескими угрозами.

* * *

Предрассветный звездный посев расчертил небо над горами легкими пересекающимися бороздками, а вершины гор выступают из тьмы единым величественным венком, четко обведенные кружевной каймою еще недвижных лиловых пихт. На одной горе, как на материнской груди, спит несколько гуцульских хаток; ручеек поет им колыбельную, а полянки с островерхими, похожими на журавлей стожками сена навевают сказочные сны.

Горы с причалившими к ним плотами облаков дышат синими снами. Но вот скрипнула дверь, и, касаясь головой притолоки, на пороге появляется молодой гуцул. На нем сардак [16] внакидку, на голове крысаня, на плече топор.

— Василь, сынок, гляди, возвращайся домой пораньше. Завтра святое воскресенье, к отцу пойдешь на полонину, — доносится из глубины темной хаты голос матери.

— Ага! — весело отвечает парень.

— Отец-то один у тебя, как Черемош на свете, — для вящей убедительности добавляет мать, выходя на порог.

16

Сардак — гуцульская верхняя суконная одежда, род куртки.