Надежда

А сегодня произошло такое... Не знаю, как и сказать....

Прибежала домой, открыла дверь и вижу: дед лежит на полу, укрываясь ковром, а Оля бьет его скалкой. Дед стонет и просит дать шприц с лекарством. Я вскрикнула. Оля тут же вышвырнула меня за дверь. Дрожу от страха, прислушиваюсь к тому, что творится в квартире. Невозможно даже представить себе первые минуты моего отчаяния! Все мои прежние беды будто вымерли в душе. Перед глазами поплыло. В смятении обдумывала ситуацию: «А вдруг дед умрет? С Олей не останусь! Вот тебе и добрая! Курицу боится зарезать, а родного мужа бьет, когда у него сердечный приступ. Господи, да что же это такое? Что же я стою? Надо спасать папу Яшу! Забарабанила в дверь. Оля выглянула:

— Соседей на ноги поднимешь. Затихни!

Я со всей силы толкнула ее в пухлый живот, проскочила на кухню и открыла аптечку. Оля схватила меня за волосы. Я вскрикнула и пригрозила, что орать буду благим матом и перебью все окна, пока не приедет милиция. Через минуту дед сидел на диване в неудобной позе, привалившись к спинке лбом, и прямо через брюки делал себе укол в ногу. Руки дрожали, голова болталась. Глаза были полузакрыты. Он никак не мог проколоть иглой тело. Наконец удалось. Вскоре он заснул.

Оля ушла к соседке, а я постелила себе на полу возле дивана, на котором спал папа Яша.

ДЕЛА ЖИТЕЙСКИЕ

Теперь я совсем не гляжу Оле в глаза. И она уже, не стесняясь, пилит деда.

После укола нестерильной иглой у деда образовался абсцесс, и он, оперируя себя, жаловался мне:

— Пятьдесят лет стажу, двадцать пять из них военного. Заработал две пенсии. И нам тех денег хватило бы на жизнь. Но по закону положено одну пенсию выплачивать. Неправильно это. А что поделаешь? Оля портнихе задолжала. Вчера она ей наш новый ковер подарила. Терпит меня, потому что вот-вот новую квартиру должен получить. Она молодая, ей хочется покрасоваться перед подругами, родней, мужчинами. Понимаю и все делаю, чтобы ублажить ее, но силы не те.

— Папа, что такое прописка?

— Мать тебе о ней говорила?

— Нет. Тети на лавочке маме Оле что-то объясняли, но я так и не поняла, в чем виновата? Я, честное слово, не хочу быть бандиткой!

Дед скрипнул зубами:

— Дети — цемент семьи. Но, видно, в нашем растворе один песок. Себя только любит. Раньше хорош был, а теперь — не нужен, — горько простонал дед.

Оля совсем перестала заниматься кухней. Я чем могла, помогала деду. Оказывается, он готовит намного вкуснее и разнообразнее. Теперь я меньше хожу на улицу. Когда дед дома, стараюсь быть рядом. Боюсь за него.

ЕЕ СЧАСТЬЕ

Сижу на кухне. Думаю про жизнь.

— Мама Оля, вы когда-нибудь работали? — спрашиваю я деланно безразличным тоном.

— Устроилась как-то в столовую посуду мыть, но Яша ревновать стал.

При этом она горделиво, довольная чем-то, улыбнулась.

— А почему ревновал?

— Я молодая, красивая была.

— Он еще ревнует?

— Теперь уже нет.

— А почему вы сейчас не идете работать?

— Кем? Уборщицей? Я жена доктора, мне стыдно идти на такую работу.

— Разве работать стыдно?

— Хороший муж должен содержать жену.

— А у начальника с первого этажа жена врачом работает.

— Это ее дело.

— Вот вы вчера на папу обижались, что денег мало дал. А если бы работали, то и сердиться не пришлось бы.

— Лучше с малыми деньгами в свое удовольствие жить, чем из-за лишней копейки как лошадь пахать. Глупые те женщины, которые идут учиться, а потом за мужчин работают. Мужья от них из дому бегут. Кому нужна усталая жена? Работающие жены не знают, чего ищут и свое семейное счастье теряют.

— А я думала, что учиться надо обязательно, ведь чем больше человек знает и умеет, тем он счастливее.

— Эту пропаганду после революции стали внедрять ленивые мужчины. А раньше уважающая себя женщина никогда не пошла бы на завод.

— А где вы учились?

— Я в семье десятым ребенком была. О какой школе речь можно было вести? От братьев считать научилась. Вот и все образование.

— А почему папа на вас женился?

— Мужчина в женщине ищет только красоту.

— А если мужчина сам некрасивый?

— Мужчин некрасивых не бывает. Есть глупые и бедные.

Я не поняла рассуждений Оли, но просить разъяснений не стала.

БЫЛА БЫ ТЫ РЯДОМ...

Кормлю голубей на главной площади города. Наблюдаю, кто проворней: голуби или воробьи? Вспорхнула стая. Кто вспугнул? Оглянулась. Навстречу друг другу бегут двое. Он — долговязый, нескладный, длиннолицый, с глазами Христа. Она — маленькая, рыженькая, совсем девочка. Обнялись. Он прижал ее к себе и, заливая слезами корзиночку тоненьких косичек, зашептал:

— И больше ничего мне не надо, только видеть тебя. Я так измучился без тебя...

Я смотрела на клетчатую женскую кофту на костлявых плечах парня, на стертые задники туфлей девушки, на их слезы, крепкие бесконечные объятия, и пронзительная боль, и пронзительная радость охватили меня.

— Наемщик обманул всю бригаду, не заплатил. У метро какой-то старик дал на буханку хлеба. Потом нашел церковь. Попросил у батюшки работы, чтобы билет на поезд купить... Я заработаю. Еще три недели до свадьбы. Ты не думай, что если я детдомовский... Добьюсь, разберусь... Мы будем счастливы. Много ли нам надо? ...Была бы ты всегда рядом, — шептал он.

Глаза Христа... Вспомнила церковь в деревне, где находился наш лесной детдом.

...Идем с ребятами темными узкими коридорами. Низкие своды придавливают к земле. Вошли в длинную холодную комнату. На стенах, обшитых почерневшими от времени досками, от потолка до каменного пола — ряды темных икон. В углу за выступом стены узкое, как щель, окошко. Свет от него падает на странную икону. Вокруг все в мрачных тонах — и вдруг этот светлый чистый лик с безгрешными детскими, прозрачными как слеза бледно-голубыми глазами. В лице — всепрощение, все понимание, бесконечная доброта, устремление к высокому, праведному... Бледное, усталое лицо вдохновенно. В нем легкая грусть, непонятная внутренняя, восторженная, возвышенная вера. Он настоящий, святой, хотя совсем не похож на мудрых старцев с икон на стенах. Перед ними я испытываю робость, благоговение. А от этого лица не могу оторваться. Он взглядом очищает мне душу от накипи боли. Глядя на него, хочется верить во все хорошее, любить всех без страха, без оглядки, возвышаться в мыслях, надеяться. Он живой и вечный...

Еще бы хоть раз его увидеть...

Может, этот парень — его частичка...

ЧУЖАЯ БОЛЬ

Витя! Сидела я недавно, задумавшись, на лавочке в Первомайском парке. Вдруг услышала из репродуктора, что висит на столбе у входа, слова, произнесенные так, что молния по позвоночнику прошила: «И кто-то камень положил в его протянутую руку». Не знаю, о ком говорили по радио. Дальше грустная музыка заиграла. А у меня перед глазами сразу возникло сдавленное болью деревянное лицо дяди Вали, его тонкие, длинные, нервные пальцы... (Инвалид войны на самодельной каталке, помнишь его?)