Надежда

— Он же приучал вас не трусить, — вырвалось у меня.

Это была моя первая реакция на поведение мальчика.

— При чем здесь страх? Неприятно, гадко, когда что-то склизкое по тебе ползет! — возмутилась Аля, раздраженная моим непониманием и отсутствием сочувствия.

— Когда я была маленькой, мне тоже сунули лягушку за пазуху, так я вытерпела, не кричала. Потом ко мне уже не приставали. Ведь неинтересно, если человек не реагирует бурно, — рассказала я в свое оправдание.

— Ну, ты железная, а я нормальная. Ты бы не сделала, как Макс? Правда?

— Нет, — сказала я и покраснела.

Альбина в запале не заметила моего стыда.

— Макс издевался каждый день, пока мы работали во дворе. И я не выдержала. Надела рукавицы, поймала в парке огромную бородавчатую жабу и на перемене засунула ему в портфель. Когда начался урок, Максим полез в парту за учебником, а жаба как выскочит оттуда! Орал он до истерики. Его лекарством отпаивали. А меня на десять дней из школы исключили, и по поведению в четверти теперь тройка будет. Поставили бы двойку, но тогда из школы надо выгонять. На первый раз пожалели, потому что отличница, — поникшим голосом добавила Аля.

Ее мама сидела на табуретке, сложив руки на коленях, и молчала. Я удивилась: «Почему не ругает?»

— Он заслужил, — упрямо твердила девочка, но в голосе не было ни бравады, ни уверенности в правоте.

— В медицинском училище я тогда училась, — наконец заговорила мама Альбины, — моя подружка Аня с мальчиком дружила. Семнадцать тогда ей было. Старшекурсница захотела подшутить над Аней и спрятала в ее постели наглядное пособие из кабинета анатомии — кости рук. В полумраке ночи слабый свет из окна падал как раз на кровать Ани. Ночью она отвернула одеяло, чтобы лечь, и от ужаса вскрикнула. Сердце у нее было очень больное, поэтому и хотела стать врачом.

Мы молча допили чай. Настроение мое испортилось. Я вспомнила, как брат уговорил меня попугать мать. Мы долго ожидали ее с педсовета. А когда она открыла калитку, дружно крикнули: «Стой! Стрелять буду!» Мать замерла на мгновение, а потом сказала: «Темноты боюсь. В войну подвал рухнул. Я еле откопала себя. В Мордовии в эвакуации тогда жила». Но мы с Колей как-то не прониклись ее словами, даже посетовали, что шутка не удалась. И только сейчас до меня дошло, какими мы были жестокими.

Вечером мать вернулась из читального зала института, и я спросила:

— Почему дети глупые?

— Они не умеют, как взрослые, предвидеть последствий своих поступков.

— Что же делать?

— Думать. Умнеть. Не волнуйся, все проходят свой путь взросления, — устало ответила мать и легла спать.

А я не могла заснуть. Вышла на балкон. Плащом звездочета накрылась земля. Гляжу на Млечный Путь. Он затягивает меня в глубь себя и поглощает. Цепочка огней очерчивает горизонт. Вблизи, в полосе света, деревья выглядят четче, контрастней. Черными драконами извиваются ветви дубов. Размахивают веерами стриженые тополя. Вдруг свет фонаря вырвал из темноты фигуру одинокого прохожего. Я представила себя на его месте, и мне опять сделалось грустно и неуютно.

Легла в постель. Темнота в комнате бывает страшная или уютная. А небесная совсем иная, она тревожит по-особенному: призывно, высоко, романтично. Она глубоко и тонко трогает в душе неведомые таинственные струны, помнящие звуки древности или, наоборот, предчувствующие будущее. Движимое желанием познать вечное, бесконечное сердце вздрагивает тихо, восторженно, сладостно и чуть боязливо.

Замечаю тиканье часов. Оно убаюкивает.

ДОМ ПИОНЕРОВ

Сегодня Альбина и ее друг Альберт привели меня в дом пионеров. Снаружи он как дворец: оранжевый, с белыми огромными стрельчатыми окнами и изящными колоннами. Внутри помещения — высокие потолки с лепными украшениями. В одном зале детей обучали бальным танцам. Девочки моего возраста в коротеньких юбочках, как мотыльки, скользили по гладкому полу. Я взглянула на свое платье до пят, на загорелые руки с мозолями и трещинами, вспомнила мешки с зерном и вспыхнула: «Им красота, а нам резиновые сапоги, грязь по колено, заезжие халтурщики-артисты!»

Зашли на кружок вязания и вышивания. Ну, тут еще поспорить можно, чьи работы лучше! Думаю — наши. Альбертик и Аля потащили меня в мастерские, где ребята вытачивали фигурки из дерева и металла. Глаза мои разбежались от разнообразия станков. Сравнение не в пользу нашей школы. Мы мастерим, имея в руках нож, напильник, рубанок, пилу и ручной коловорот.

А в соседней комнате ребята делали удивительной красоты корабли и модели самолетов. У одного стола стоял пожилой мужчина и объяснял мальчику как лучше приладить парус к мачте. Сквозь толстые очки я видела добрые глаза. С карандашом за ухом и штангенциркулем в кармане он выглядел немного смешным.

Не знаю, наверное, впервые в жизни я так сильно завидовала городским! Обида захлестнула меня, и я вдруг понесла чушь.

— Вы тут, может, еще в куклы учите ребят играть? Привозите их к нам в деревню. Там им не до корабликов и самолетиков будет. У нас работать надо, — съязвила я раздраженно.

— Девочка, здесь мы воспитываем ребят. Приучаем их к труду, интересы развиваем. Наши дети не болтаются без дела по улицам, — вежливо, но строго объяснил мне мастер.

Я почувствовала, что он гордится своей работой.

— Надо пользу приносить, а не ерундой заниматься, — резко возразила я.

Старичок смотрел на меня удивленно и растерянно. Наверное, я шокировала его своей грубостью? А может, он никогда не задумывался о том, как живут деревенские дети? Он не осуждал меня, не кричал, не ругал, как обычно делают в таких случаях взрослые.

Мне стало стыдно за свою выходку. Зачем оскорбила мастера? Я знала, что передо мной добрый, умный человек вроде нашего столяра дяди Пети, прекрасно понимала, что поступила гадко, но обида за сельских детей пересиливала. Я не смогла извиниться, хотя видела в этом необходимость, только опустила голову, чтобы скрыть слезы. Потом во дворе нещадно пинала гальку, пытаясь успокоиться, но перед глазами стояло огорченное лицо мастера с седыми, выбившимися из-под синего берета волосами. Его огромные очки сползли на кончик носа...

Через час появились мои друзья. Теперь горечь раскаяния преобладала над обидой, и я не могла смотреть им в глаза. Но они, похоже, уже обо всем забыли и весело обсуждали предстоящие соревнования по авиамодельному спорту. Их настроение немного успокоило мою болезненную совесть. Раз вновь пригласили с собой, значит простили мне вспышку грубости. А мастер?

Возвращаемся с Альбиной на квартиру. Неприятного вида мужчина хвалится на весь автобус:

— Семеро их у меня. Чуть подрастают, я их в интернат определяю, чтобы маменькиными сыночками не вырастали.

— А жена ваша не возражает? — учтиво, но с явным подвохом спросила пожилая женщина.

— Она поперек меня ничего не скажет! — сказал как отрезал «отец-новатор».

«Дурак чертов! Папаша хренов. Убить за такое мало. И никто из взрослых не хочет ему мозги вправить! — молча злилась я, оглядывая публику из-под насупленных бровей. — Некоторые люди чужим детям душу вкладывают, а эта зараза своих воспитывать не хочет!» Во мне нарастал подсознательный ужас. В поисках причины своего состояния я пришла к выводу, что оно возникло оттого, что я представила, будто все дети Земли попали в интернаты. Я не хотела про такое думать, оно само появилось в голове.