Надежда

— ...Художник был уже при смерти, когда к нему приехал друг-геолог. Увидев на стене картину, он воскликнул: «Где находится это озеро? Там же залежи ртути! Как ты туда попал?» И художник объяснил, что, путешествуя, зашел в странную горную деревеньку, где люди по большей части не доживали до сорока лет и всем рассказывали о сказочных туманах над заколдованным озером. Он попросил отвезти его туда, но никто не соглашался, потому что оттуда никто еще не возвращался. Один древний старик все же повел. Чем ближе они подходили к озеру, тем труднее было дышать. А когда он заканчивал картину, у него уже начинались галлюцинации. И все-таки вернулся он домой. Но насыщенные пары ртути сделали свое гиблое дело... Картина осталась... Красивая легенда...»

Я зашла на кухню и в растерянности остановилась. Гостья левой рукой чистила картошку, ловко прижимая ее ладонью к столу. Правой — не было. Еще я увидела ноги, покрытые тонкими длинными рубцами.

— Заходи, что стоишь столбом в дверях, — разрешила мне Лера.

Я села на табурет, но от волнения слова сказать не могла. Только глаза вопросительно подняла на гостью.

— Не пугайся, — сказала та спокойно. — Рубцы после операции остались. Кожу для руки доктора брали с моих ног.

— А с рукой что случилось? — осмелела я.

— Я очень хотела учиться в университете, но родители отправили в технологический техникум. По окончании в село распределили на пищевой комбинат. А когда нам прислали новое оборудование, ни одного специалиста, кроме меня, на заводе не оказалось. Директор шесть классов имел. Хозяйственник он был хороший, но машин боялся. Тогда я, восемнадцатилетняя девчонка, развернула чертежи и стала блок за блоком изучать и настраивать. Кто знает, кого теперь винить: то ли на заводе тумблер после отладки оставили включенным, то ли кто из любопытствующих зевак включил его, только зажало мою руку между деталями. Боль страшная, а сделать ничего не могу. Дали мне в помощь молодого тракториста. Он к технике имел склонность. Вместе чертежи разбирали. Я подсказывала ему, какой блок обследовать, а он уж копался. Слезы у обоих текли. Он очень старался, торопился, но когда разжал детали, было поздно. Не смогли врачи руку спасти. А теперь с Лерой на одном курсе учусь, — закончила Тамара Колчина свою грустную историю.

— Давайте почищу картошку, — вежливо предложила я.

— Не надо. Привыкла, — ответила гостья, нахмурившись.

— Вы в техникуме с удовольствием учились? — почтительно произнесла я, не надеясь на продолжение разговора.

— Нет. Но все равно отлично закончила.

— Обижаетесь на родителей?

— Нет. Они хорошие. Всю жизнь трудно жили, хотели, чтобы я имела надежную специальность. Боялись не успеть выучить меня. Не понимали, что дает университетское образование. Считали, что за журавлем в небо гонюсь. Не виноваты они в моем несчастье, а все равно казнятся. Жаль их.

Вскоре пришла моя мать, и мы отправились на вокзал. Сначала ехали в автобусе. На задней площадке стояли.

— Почему мы в салон не проходим, может, вам кто-нибудь свое место предложит? — сказала я.

— Я в том возрасте, когда уже и еще не уступают, — засмеялась мать.

Когда выходили из автобуса, мужчина приятной внешности хотел помочь молодой женщине вынести сумку. Но она вдруг рассердилась и нервно закричала:

— Жене, маме, сестре помогайте каждый день! А то вас, мужчин, только на миг хватает быть уважительными, ласковыми. Не нужны нам однодневки!

— Зачем вы так! Я думал женщине всегда приятно внимание, — растерянно пробормотал парень.

Я подняла глаза на мать.

— Когда в своей семье порядок, тогда и внимание чужих мужчин женщина воспринимает хорошо.

— Жалко. Красивая, — задумчиво произнесла я еле слышно.

— Красивая женщина отличается от некрасивой лишь тем, что у нее больше шансов быть обманутой красиво, — грустно усмехнулась мать.

На трамвайной остановке я отвлеклась на яркие витрины ювелирного магазина. Мне они казались музейными экспонатами. У меня даже мысли не возникало, что такие украшения покупают и носят. Может, потому, что слишком большая пропасть между необходимостью тратить деньги на еду и желанием покупать драгоценности?

В трамвай «завалилась» компания возбужденных молодых людей. Они бренчали на гитарах, шумно обсуждали свои проблемы. Девушки звонко смеялись. Рядом со мной стояла молодая женщина и с интересом наблюдала за студентами. Когда ее пожилая соседка заворчала насчет невоспитанности и несдержанности молодежи, она вдруг грустно вступилась:

— Они же не хулиганят. Мне только тридцать, а я уже не могу так радостно, беспечно, беспричинно смеяться. Пусть веселятся, пока душа этого хочет и может.

— Не забудь сумки, — услышала я требовательный голос и заторопилась вслед за матерью.

Вечер вытягивал длинные тени. Цепочки огней изображали дороги, по которым перемещались люди с разными, очень разными судьбами.

МАКС

Я снова в городе. Мать пошла по делам, а меня отпустила в гости к Альбине.

Прихожу, а ее нет дома. Села на лавочку со старушками и слушаю, что они рассказывают о каждом входящем в подъезд. Возле них остановился молодой человек и с усмешкой спросил:

— Заседание бабьего трибунала?! Что, бабули, включили свой рентген? Всем косточки помыли? Занялись бы полезной общественной деятельностью или внуками, не пришлось бы их в ясли отдавать.

— Мы вас вырастили, теперь сами своих детей воспитывайте, — сердито огрызнулась одна.

Бабушки заговорили о болячках.

Я слушала, слушала, а потом попросила:

— Расскажите, пожалуйста, что-нибудь веселое из своей жизни.

— Интересного мало было, — вздохнула самая старшая.

— Странно. Я слышала, что с годами память плохие события стирает, а хорошие удерживает. А как послушаешь старых людей, так у них все о грустном разговоры, — удивилась я.

— Ничего не забывает память. Время только притупляет боль, — высказала свое мнение женщина с больными ногами.

Ей никто не противоречил.

Мимо нас прошла семья: она — очень полная в бедрах, он — широкий в плечах, а между ними маленький худенький мальчик в клетчатой рубашке. Я нарисовала прутиком на песке мать в виде треугольника с тупым углом вверху, отца изобразила треугольником с тупым углом внизу, а сына — квадратиком на тонких ножках. Чего-то не хватает? Ах, вот чего! Маме украсила платье вертикальными полосками, а отцу на брюках сделала горизонтальные линии. Смешной рисунок вышел!

Тут прибежала Альбина. Мы обрадовались друг другу. Сидим, чай пьем. Альбина взъерошена: то ложку уронит, то стулом загремит, шарахается из стороны в сторону, будто ее толкают невидимые силы. Я засмеялась:

— Тебя бы сейчас отправить к нам в деревню дрова колоть!

Она не поняла шутки и вовсе сердито насупилась.

— Ладно, выкладывай, что приключилось? — выдержав паузу, настойчиво попросила я.

— У нас в школе есть клумба, за которую отвечает мой класс. Когда мы ее вскапывали на уроке ботаники, то увидели огромных розовых червей. Ужас, какие длинные! Шевелятся, ползают друг по другу, ну только что узелками не завязываются. С ума сойти можно! Так вот Макс этих червей нам за шиворот бросали хохотал над тем, как мы носились по двору, на бегу раздеваясь чуть ли не догола. Тупоголовый, толстокожий! Ничем его не прошибешь, — нервно передергивая плечами, путано объяснила Альбина.