Надежда

— Ну, ты и дикарка! Ничего, обломаешься. Все равно клюнешь на чью-нибудь удочку. Ущучить молодую не проблема. Голову даю на отсечение!

«С какой это стати?! Не слишком ли ты ушлый? Какое самомнение! Просчитаешься, оголтелый дурак. Не рой другому яму, сам туда загремишь. Черта с два меня обломаешь! Не видать тебе и твоим дружкам меня, как своих ушей. Нашел малолетнюю дурочку! На дружбу напрашиваешься, друзья навязываешься?! Пока еще не спятила. Да я теперь тебя за версту обегать буду. Последний раз терплю рядом с собой подобного «выродка», — зло думала я.

Остановились на полевом стане. Комбайнеров и их помощников набралось десятка два. Они весело шутили, разбавляя каждую фразу ругательствами. Я никогда в жизни не слышала такого обилия сквернословия. Иногда на улице по пьянке кто-то в сердцах ляпнет пару фраз и умолкнет, а тут все говорят одновременно и все солоно. Механизаторы выражались беззлобно. Я не боялась их и, стараясь отвлечься, пыталась посчитать, в каком соотношении находятся у них хорошие и плохие слова. Получилось плохих в три раза больше. Я жалостливо глянула на «Каменду». Он попытался угомонить мужиков, сказав: «Сделайте одолжение, умолкните!» Бесполезно! Они, будто нарочно, стали выражаться еще смачней и громче. У меня потекли слезы. Я опустила голову, прижалась лицом к металлу кабины и зажала уши руками. Мне казалось, что я словно на позорный эшафот взошла. Вдруг услышала голос пожилого человека:

— Все-все! Пора отправляться. Кончайте бодягу травить! Совести не имеете. Ребенка до слез довели.

— Нехай привыкает, — дружно засмеялись механизаторы, но немного поутихли.

Наконец, все устроились в кузове, и машина тронулась в путь. От пережитого на поле потрясения я чувствовала себя разбитой, ужасно мерзкой и еще оскорбленной, униженной, обиженной, слабой... А тут еще эти...

«Мои слова к ним разбиваются как о стену. Они насмехаются надо мной, вынуждают слушать гадости. Мы совсем не понимаем друг друга. Я им говорю, что так нехорошо делать, а они не видят в своем поведении ничего плохого. Для них ситуация смешная, а для меня — трагическая. Мне они кажутся глупыми, гадкими, а они потешаются надо мной, видя мои беспомощные попытки вразумить их. Читать сельским мужикам лекцию о культуре речи — все равно что ревущему океану кричать: «Успокойся», — горько размышляла я, глотая слезы. Правильно говорила бабушка, что без женского облагораживающего влияния многие мужчины превращаются в дикарей. «А я бы сказала, в животных, — зло думала я.

Вернулась домой затемно.

Даже в постели я так и не смогла собрать свои растрепанные мысли воедино. «Когда-то, в раннем детстве, преодолев страх перед уколами и поняв прелесть ночных прогулок с друзьями, я стала на удивление безрассудной и смелой. Меня не пугали густые, темные, неподвижные, как заколдованные, тени. Я восхищалась загадочной, всегда спокойной луной. Любила одиночество, молчаливые сумерки, мне нравилось оставаться наедине с мыслями в нашем ночном лесу. Я даже как-то заночевала в нем и вернулась рано утром, чтобы успеть к завтраку. Чувствовала себя тогда легкой, свободной, радостной, отдохнувшей душой и телом. Но то было далекое детство в глухой деревеньке на отшибе. Там некого было бояться, кроме Валентины Серафимовны и директрисы...

Почему я не смогла предвидеть опасность? Дурость? Святая простота? За нее платят печалью или искореженной судьбой? Не общаюсь с одноклассниками по жизненно важным вопросам? Все уроки да уроки. Живу в ограниченном мирке, отделенном от подруг высоким забором домашних забот и жесткой неукоснительной дисциплиной? Романтическая натура? Родители не просветили, не подготовили? Это является смягчающим обстоятельством моей вины?..»

Грустная непростительная поучительная история... Я же не ясновидящая. Зло по-своему мудрое и хитрое, оно предпочитает прятаться, оставаться в тайне. Это у добра душа нараспашку. Теперь я четко понимаю, что вела себя глупо, необдуманно, неосторожно. Сегодня я всерьез повзрослела и переломила свое идеалистическое, детское мнение о мужчинах. Им нельзя доверять, их надо остерегаться.

Этой ночью я приняла решение: больше не ездить без класса и учителей на работу в колхоз. Зачем испытывать судьбу? Не пристало мне водиться с подонками, буду подальше держаться от нелюдей, подобных Николаю. Никогда не знаешь, чего от них ожидать, какую они еще пакость подкинут. Зачем самой совать голову в пасть льва? Сразу почувствовала необычайное облегчение. Будто непосильную ношу с плеч сбросила. Сердце переполнилось благодарностью к доброй судьбе, охранявшей меня в трудную минуту.

Дома, конечно, ничего не рассказала. И никому вообще об этом ужасном дне не говорила, даже Лиле. Стыдно было, жутко стыдно.

НЕОБЪЯСНИМОЕ

Зимой в школе № 2 проводилась районная олимпиада по математике. Мы с Валей Кискиной тоже участвовали в ней. Я первый раз была в этой школе. У них богаче, зато у нас классы просторней, потому что каждый год усилиями школьников и «шабаев» (шабашников) строим по одному новому зданию в две комнаты. А вот их мальчишки меня удивили и поразили. Все как на подбор высокие, худенькие, аккуратно подстриженные, наглаженные. И лица, не скрою, умненькие, интеллигентные. Речь культурная. Наши ребята тоже хорошие. Только манеры у них простоватые. «Неотесанные», — сказала бы моя бабушка. «Три километра разделяют наши школы, а кажется, что триста. Мало общаемся с внешним миром? Некогда «утюжиться»? От бедности мы такие? Откуда брать изысканность и безукоризненную утонченность вкуса?!..» — замелькали в голове растерянные стыдливые мысли.

Из станционных ребят мне особенно понравился один девятиклассник. Способный, слишком заметный мальчик. Костя голубоглазый, со светлыми кудрявыми волосами, с чуть пробившимся темным пушком над верхней губой. Такой милый, с чистым ясным взглядом! Герой нашего времени? Есенинский тип?

Наблюдая за поведением ребят на олимпиаде, я впервые почувствовала свою невоспитанность. Меня это задело. Я поняла, что моя ребячливость, умение держаться «слишком непринужденно» и особенно «очаровательная наивная непосредственность» (так шутила математичка Юлия Николаевна), — явление не положительное в тринадцать лет.

После олимпиады мы несколько раз виделись с Костей на станции, перебрасывались обычными фразами на школьную тему и прощались.

А сегодня я сидела с сыном сестры, пока она белила квартиру. Когда Люся отпустила меня, я не заторопилась домой. Ведь родители не знают, до которого часа я служила нянькой. Иду, радуюсь бесконтрольному личному времени. Настроение приподнятое. Нечасто перепадает два часа свободы! Перебралась с пыльной дороги на луг. Сняла сандалии, наслаждаюсь прохладой сочной травы. Вдруг кто-то тихонько окликнул меня. Я сначала не среагировала, погруженная в приятные мысли. Потом оглянулась. Неподалеку стоял Костя и смущенно улыбался. Я растерялась и первым делом хотела обуться. Но Костя опередил меня:

— Ты не против, если я тоже сниму туфли?

— Пожалуйста, — обрадовано ответила я.

Идем. Молчим. Вдруг я рассмеялась.

— Вспомнила смешное? — спросил Костя.

— Да. После фильма «Война и мир» в нашей школе все называли друг друга на французский манер: Николя, Пьер, Мари, — а мое имя не сумели переделать.

— Вот и хорошо. Оно очень красивое и благородное, — произнес он прочувствованно и добавил с улыбкой: — А у нас новое поветрие: девочки в «Лурнист» играют.

— Глупое гадание, — сказала я пренебрежительно.

— Ты не веришь в судьбу?

— Мы дети природы, но выбор цели и ее достижение только от нас зависит. А иногда от воли родителей, — грустно произнесла я.

— У тебя уже есть цель в жизни?

— Пока нечеткая. Город, институт. Счастье в собственной семье.

— И любовь?

Скованная смущением, я не нашлась, что ответить на неожиданно прямой вопрос.

Подошли к латаку (маленькой плотине, запруде). По старым доскам, покрытым тонкими нежными водорослями, тихо струилась вода.