Надежда

— Наша математичка говорит, что дурака можно привести к ручью знаний, но заставить его пить из него нельзя.

— И наша объясняла, что некоторым вещам нельзя научить, можно только научиться. То есть необходимо желание обучаемого, понимание им важности данного предмета или вопроса. Не про тебя эти слова. Брось прикидываться половой тряпкой! Ты же умная девчонка! — горячилась я.

— Все равно уйду из школы! Надоело учиться и нотации воспитателей выслушивать! Нелепо отказываться от такой возможности, — нетерпеливо перебила меня Лена.

Ее лицо засветилось радостью и мечтательной решимостью.

— Ты же еще совсем недавно мечтала об институте. Кем ты хочешь стать? — спросила я заботливо, но с прямолинейностью, всегда меня отличавшей.

— Не знаю. Рисовать люблю, — неопределенно бросила Лена.

— Значит художником или учителем рисования? — допытывалась я дотошно.

В ответ услышала равнодушное:

— Нет, этим я для удовольствия занимаюсь. И школу не люблю.

— Вот видишь, ты еще не определилась. А мне нравится школа. Только она слишком деловая. Романтики мало. Я с удовольствием воспринимаю праздники, сборы, люблю суету подготовки к ним. Но все равно это не то! Самое яркое и радостное — в моих мечтах и в книгах. А мне хочется не только мечтать, но и делать что-то особенное, участвовать в фантастических проектах! Может, нарисовать удивительную картину или написать такой стих, чтобы все поразились? Только боюсь, что не сумею. Здесь талант нужен, — смущенно закончила я свой пафосный монолог, понимая, что меня опять занесло.

— Да, стишками в стенгазету никого не удивишь, — язвительно хмыкнула Лена.

— Вот бы спектакль про любовь поставить! Не школьный. Взрослый. Такой, например. Сцена разделена на три части. По центру — свет. Справа и слева две комнаты. В одной — он, в другой — она. Обе комнаты в полумраке.

— Зачем полумрак? — искренне удивилась подруга.

— Неловко о своих чувствах говорить при ярком свете. Слушай дальше. Она страдает, он переживает, злится.

— Но такое уже тысячу раз описывалось в книгах! — пренебрежительно высказалась Лена.

— Пьесу можно перелицевать, главное — не подражать, свою душу в нее вложить. Может, сюжет усилить особой формой постановки спектакля? Я бы изобразила мечты женщины в виде порхающих в танце девушек в прозрачных одеждах. А мечты мужчин...

— Ох, и достанется тебе за такой спектакль! — истерически захохотала Лена, прервав мои восторженные разглагольствования.

Я не обиделась.

— А если откровенно показать, как на самом деле мучается человек, когда его отвергли или когда ему изменили? Какой он бывает тогда злой, жестокий и слабый? — предложила я неуверенно.

— Кому охота на плохое смотреть? Такого «добра» вокруг сколько угодно! — фыркнула Лена.

— Ты права: душа радости просит. Значит, опять безуспешные попытки, пустые фантазии? — сконфуженно и озадаченно взглянула я на подругу, ища если не поддержки, то хотя бы сочувствия.

— По мне лучше красивая сказка, чем гадкая правда, — отрезала Лена, не желая принимать участия в обсуждении моих прожектов.

— Не доросла я ставить серьезные спектакли, а школьные — уже не интересны, — с неподдельной трогательной грустью прошептала я. — Учитель пения говорил, что, чем больше скрыт замысел художника, тем ценнее его произведение. А у меня все нараспашку, все в лоб. Получается, что от глупости.

Лена саркастически засмеялась. Над чем? Над моими мелкими, с ее точки зрения, фантазиями или над своими, вовсе несбыточными? Продолжать разговор не хотелось. Не клеился он. Со мной такое случилось впервые. Я всегда втайне гордилась своей способностью разговорить кого угодно из подружек. А тут осечка вышла. Почему? Кажется, поняла. Я все о себе и о себе.

Не заметила, как стемнело. Ветер зашелестел сначала осторожно, а потом рванулся, будто тормоза растерял.

— Бежим к нам! — крикнула Лена.

Только мы вскочили под навес, как хлынул дождь. Молодые сосны вокруг детдома склоняли головы до пояса, трясли и размахивали ветвями-руками фантастических чудищ, швыряли шишки на асфальт. Стена дождя окутала весь парк. Она колыхалась, закручивалась и вздыхала, как живое существо. Грозно рокотал гром. Небо то разрывалось своенравными молниями, то смыкалось, словно погружаясь в темноту. Яркие редкие вспышки позволяли разглядеть сквозь туман дождя лишь торопливые силуэты людей, темные нагромождения домов и деревьев. Сразу похолодало. Мое измученное жарой тело задышало. Громкий, короткий, как выстрел, удар грома подбросил меня.

— В громоотвод молния попала, — сказала Лена.

Ветер стих так же быстро, как и начался. Монотонное шуршание дождя уже реже нарушалось рокочущими глухими удаляющимися раскатами. Потом дождь совсем прекратился. Влажные молчаливые сосны в ярком свете полной луны теперь были четкие и контрастные.

— Как лучше сказать: «повисли на ветвях умытые созвездья» или «запутались в ветвях усталые созвездья»? — спросила я Лену.

— От твоего настроения зависит, — рассеяно ответила она.

— Знаешь, как я про летний дождь в сочинении написала? «Насупилось небо мимолетной обидой. Потом сбросило минутные детские слезы и вновь осветило всех солнечной улыбкой».

— Учителю понравилось? — откликнулась подруга, с трудом оторвавшись от своих мыслей.

— Нет. Он высмеял меня.

— Ему такого не понять. Хочешь, расскажу тебе стих, который недавно сочинила? — вдруг тихо спросила Лена.

— Конечно! — обрадовалась я и испугалась своей бурной реакции. Но Лена уже проникновенно говорила:

Горит свеча дрожащим светом,

Вокруг детдомовцы сидят.

Они ведут о том беседу,

Как будут дальше выживать.

Одна девчонка боевая

Склонила голову на грудь.

В тоске по матери родимой

Не может, бедная, уснуть.

Зачем меня ты родила?

Зачем в детдом меня сдала?

Судьбой несчастной наградила,

Зачем меня совсем забыла?

Над нами местные смеются,

Нигде проходу не дают.

И только слышим их укоры:

«Опять детдомовцы идут».

Низкий голос звучал как из подземелья. Пронзительные, незамысловатые слова впивались в голову и сердце.

— Ну, как? — осторожно спросила Лена.

— С чувством пишешь. Можно я немножко кое-где подправлю, чтобы в рифму было? Смысл не нарушу. Честное слово!