Надпись

Талды-Курган, где опустился "Ли" – нечто китайское звучало в этом самолетном названии, – был представлен унылым, известкового цвета, аэропортом, плоской степью с желтизной увядшей травы, разболтанным автобусом, в который устремились пассажиры, чтобы ехать к далекому, тусклому поселению, и двумя серыми юртами, похожими на старые мятые шапки. Возле юрт паслись овцы, маячил безнадежно-одинокий пастух, окаменевший среди недвижного зноя, сквозь который обморочно проступали горчично-желтые горы.

– Михаил Владимирович? – услышал за спиной Коробейников. По имени его назвал невысокий худощавый мужчина с невыразительным утомленным лицом, в неказистой рубахе и плохо проглаженных брюках. Своей невзрачностью, тихим голосом, неярким взглядом он напоминал немолодого учителя, всю жизнь занимавшегося однообразной, полезной и малозаметной работой. Или бухгалтера, привыкшего к бесконечному шелесту бумаг, к утомительным, неинтересным подсчетам. – Я – Трофимов Борис Тихонович. Мне поручили вас встретить.

Коробейников ожидал увидеть военного, пограничника, насыщенного информацией, возбужденного приграничными схватками, с которым, после первых же минут знакомства, можно будет завести разговор о сложившейся обстановке, наполнить первыми, пусть поверхностными знаниями, еще пустую копилку опыта. Встречавший его человек казался глубоко штатским.

– Вертолет немного задерживается. Пойдемте чаю попьем. – Он буднично пригласил Коробейникова куда-то в глубь здания. Провел в убогую комнатку с низким потолком, откуда свисали усиженные мухами "липучки".

Едва они уселись, в комнатку протиснулся тучный, потный казах в летной форме, должно быть, служащий порта, с подносом, большим чайником, двумя пиалами и горсткой конфет в вазочке. И по тому, как быстро тот появился, с каким почтением поставил пред новым знакомцем поднос, разлил в пиалки зеленый чай, сначала Трофимову, потом Коробейникову, стало видно, что Трофимов был не последним здесь человеком, и, возможно, внешность его была обманчивой.

– Как Москва? Как погода в Москве? – В этом обыденном вопросе, с которого начиналось знакомство, было нечто, что обнаруживало в Трофимове москвича, которому интересна погода в родном городе, где он давно уже не был.

– Прохладно. Дожди. Трава в деревне хорошая.

– Здесь дождик в марте прошел. Все зной, пекло. Лучше много не пить, а то пот будет лить. Если уж пить, то лучше зеленый чай, погорячее. – Он пригубил пиалку каким-то особым, неуловимо-азиатским жестом, закрыв от удовольствия измученные солнцем глаза. – Мне поручено вас опекать, Михаил Владимирович. Проследить, чтобы вас хорошо разместили, предоставили фронт работ. Ну и конечно, к вашим услугам информация, которой владею.

– Какая обстановка на границе? – Коробейников не замедлил воспользоваться обещанными услугами.

– Да какая обстановка? Нервная, я бы сказал. Уйгуры лезут на нашу сторону со своими стадами. Гонят в горы, где прохладней и трава сохранилась. А прогоны по нашей территории проходят. Раньше свободно их пропускали, а теперь, когда китайцы эти земли объявили своими, мы, естественно, их не пускаем. Ну и драки, и ругань, и все такое. Ребят-пограничников жалко. Иногда, после драк, в медсанчасть попадают. Оружие в ход не пускают. Никто из нас не хочет второго Даманского. Но не хотят ли китайцы? – вот в чем вопрос.

Полученный ответ не добавлял ничего к тому, что уже знал Коробейников. Не свидетельствовал об особой компетенции Трофимова. Такой ответ мог дать затрапезный депутат райсовета, на глазах у которого протекала приграничная жизнь. Но что-то слабо и тревожно просвечивало сквозь будничную интонацию ответа, умолчание, которое предстояло разгадать.

– Почему китайцы создают напряженность на этом участке границы? – Коробейников осторожно выспрашивал, добывая крохи информации, не об уйгурах и овечьих стадах, а о Трофимове, с которым предстояло работать.

– Да трудно сказать. По ту сторону границы живут уйгуры. Многие из них ушли из Казахстана в тридцатые годы, во время коллективизации. Здесь их родня осталась. Может, хотят использовать напряженность разделенного народа? Или побольше войск натолкать, чтобы с сепаратизмом уйгурским покончить? – Ответ был дилетантским. Из зарубежной прессы Коробейников знал много больше. Однако дилетантизм Трофимова казался неподлинным. Пыль раскаленных предгорий, придававшая коже кремневый оттенок, измученные солнцем глаза, не перестававшие щуриться, говорили о других, сокровенных, знаниях, которыми тот не желал делиться. – Ну вот и вертолет на подлете! – Трофимов указал в окно, где в бесцветном небе серым комочком возникал вертолет.

– Куда мы летим? – спросил Коробейников.

– Жаланашколь. На заставу.

Вертолет опустился недалеко от строения порта, окруженный пыльным сиянием, в котором плескались винты, мутно зеленел длиннохвостый фюзеляж с красной звездой. Трофимов опередил Коробейникова. Летчик в комбинезоне вынырнул из-под ревущих винтов, отдал Трофимову честь, нагнулся, что-то прокричал ему в ухо. Тот небрежно кивнул. Так мог кивать, принимая доклад военного вертолетчика, только человек, облеченный властью, с полуслова, сквозь свист винтов, улавливающий смысл боевого сообщения. Коробейников, задыхаясь от пыли, видя над собой солнечный шатер стали, забрался в салон, поместился у иллюминатора, подле желтой цистерны с горючим. Трофимов сел поодаль. Вертолет взмыл над войлочными юртами, пушистым стадом, пастухом, запрокинувшим в небо кофейную каплю лица. Через несколько минут остановился в бесцветной пустоте, подвешенный на стеклянной прозрачной нитке, а под ним, недвижным, медленно текли блеклые земли, лысые холмы, пустые русла, известково-белые солончаки, на которых сохранились едва заметные росчерки исчезнувшей жизни, заметенные пылью отпечатки древних цивилизаций.

В солнечной сонной недвижности звучала дребезжащая, монотонно повторяемая мелодия стальных винтов, алюминиевых заклепок, лепестков металла, в которых странно слышалось: "степь да степь кругом…", кусочек русской песни, занесенной на стальных лопастях в безжизненную казахстанскую степь.

Коробейников погрузился в сонное оцепенение. Солнце сквозь иллюминатор медленно бродило внутри вертолета.

Винты вдруг резко сменили мелодию, торопливо и зло заныли. Вертолет наклонился. В круглом стекле пронеслась наезженная дорога, низкие строения, тонкая пограничная вышка, круглое, наполненное зеленой яшмой озеро. Через минуту вертолет опустился на пограничной заставе.

Выпрыгнув вслед за Трофимовым, оказавшись среди ревущего бурана, Коробейников минуту стоял, пригнувшись и стиснув веки. Слышал, как отлетает вертолет, унося с собой рыжий смерч и горячий ветер. Постепенно открыл глаза.

Навстречу, в опустевшее, выжженное винтами пространство, торопливо подходил офицер в зеленой, запыленной фуражке. Круглое лицо, круглые, еще молодые глаза, оттопыренные, как у подростка, просвечивающие на солнце уши. Его усики задорно топорщились, но в лице скопились непроходящие напряжение и усталость.