Надпись

– Скажите, почему удалили Стремжинского? – Коробейников остывал после известия о смерти Саблина, которое подействовало на него как отдача тяжелой винтовки. – В газете теряются в догадках. Сам он тоже ничего не знает. Гуляют самые нелепые версии.

– Видите ли, – задумчиво произнес Миронов, стараясь не ошибиться в подборе слов и интонаций. – Стремжинский по-своему гениальный человек. Его устранение временно. По истечении срока он вернется к газетному делу. В последнее время, это было заметно по его высказываниям, когда он являлся в "кружок", его мировоззрение претерпело весьма опасные изменения. Если вы помните, он резко критиковал КГБ, противопоставляя его партии. Позволял себе неблаговидные высказывания в адрес руководства нашего ведомства, в том числе и первого лица. Я, конечно, не могу всего знать, но мне кажется, это явилось причиной его временного устранения. Пусть остынет, осознает ошибку. Спустя некоторое время его опять привлекут, и он займет достойное место. – Миронов был вкрадчив. Его миловидное лицо выражало сомнение, а его рассуждения ничем не напоминали непререкаемое мнение ортодокса. Но Коробейников прихлынувшей к сердцу кровью, отяжелевшей головой, занывшими костями ощутил громадные перегрузки, какие бывают во время космических стартов, безымянную силу, исходившую от этого молодого подполковника. Тихий и вкрадчивый Миронов, смиренный слушатель неформальных дискуссий, ненавязчивый соглядатай разведки, управлял неформальным кружком Марка Солима. Извлекал из дискуссий загадочные эссенции. И когда происходил сбой в работе, возникал диссонанс в общении, Миронов устранял виновника сбоя. Это он устранил Стремжинского. Он вовлек Коробейникова в избранный круг, руководствуясь неведомой целью.

– Нелепо и вредно противопоставлять партию и безопасность, – повторил Миронов. – Вы абсолютно правильно сделали, что не поддались настояниям Стремжинского и не вступили в партию. Думаю, вы действовали интуитивно. Но это чрезвычайно полезно для будущего.

– Для какого будущего? – спросил Коробейников, чувствуя веющую от Миронова громадную железную силу, словно стол, за которым сидел подполковник, был вытесан из намагниченного метеорита.

Миронов задумался, как если бы размышлял, сколь откровенен он может быть с Коробейниковым. Видимо, нашел желанный баланс откровения и умолчания, дружеской интонации и непререкаемого суждения.

– Я с вами искренен и переношу эту искренность из нашего неформального кружка на Сретенке в этот рабочий кабинет на Лубянке. Вы мне ближе, чем другие почтенные члены кружка, каждый из которых ограничен своей характерной средой, карьерным интересом, корпоративным эгоизмом. Вы свободнее их всех, иначе не были бы художником. Ваша ценность в том, то вы непредвзяты, бескорыстны по отношению к любому явлению. И если оно становится объектом вашего исследования, достигаете в этом исследовании оригинальных результатов не логикой, а интуицией. Вот почему ваши рассказы и очерки – это непрерывные метафоры, которые подчас богаче и интенсивней самой действительности. Умение сотворять новую реальность – это акт высокого творчества, который драгоценней любых аналитических способностей…

Коробейников чутко вслушивался, стараясь уловить едва различимые признаки лукавства. Миронов воздействовал на него множеством средств. Сначала подавил реликтовым ужасом, показав заявление Саблина, таившее смертельную опасность. Спровоцировал импульс свирепой ненависти, в котором Коробейников израсходовал все физические и душевные силы. Ошеломил известием о смерти Саблина, чем поверг в уныние и растерянность. Направил на него угрюмый магнетизм мегамашины, парализующий волю и разум. Тонко и изысканно обольщал, заверяя в симпатии и дружбе. Эта работа, состоящая из последовательных, продуманных операций, говорила о специальном интересе к нему, Коробейникову. Казалось, его вербовали для какой-то секретной, рассчитанной на долгие годы деятельности, столь важной, что для вербовки не жалели ни сил, ни средств. И это порождало чувство опасности, побуждало вникать и слушать.

– Советские органы безопасности, или органы разведки, как правильнее их называть, находятся в трагическом положении. Они являются служанкой партии, которая заставляет их выполнять самую нечистоплотную, отвратительную работу. И вместо благодарности их уничтожает. Разведка накапливает в своей среде уникальные знания об обществе, о тенденциях отечественного и мирового развития, о реальных угрозах и вызовах, о средствах и методах преодоления и избежания угроз. Эти уникальные данные разведка передает в руки партии, где давно уже нет профессионалов, творцов, социальных инженеров. Партия опошляет эти драгоценные данные, выявляет в них те, что указывают на угрозы ее собственного существования. Использует репрессивную мощь безопасности для физического истребления носителей этих угроз. Не интеллект, не сложное управление, не использование угрозы себе на пользу, не осознание надвигающихся перемен, а тупое подавление, репрессии, деградация. Мы живем в скомканном, изуродованном обществе, которому не дают развиваться…

Коробейников чувствовал, как перед ним открывают двери, вовлекая в загадочное пространство, откуда нет выхода. Нагружают знанием, которое лишает его свободы, делает участником круговой поруки, готовит для какой-то неведомой и опасной деятельности. В эти минуты в тяжеловесном кабинете с портретом Дзержинского, с белой московской оттепелью за окном перед ним открывается выбор, от правильности которого зависит его дальнейшая жизнь и судьба, успех в предстоящим творчестве или бесславная темная смерть.

– В разведке работали и работают уникальные люди. Самые пытливые, образованные, оригинальные и отважные. Мой учитель начинал службу в царское время, дворянин, офицер Генерального штаба, блестяще знал языки, в том числе хинди, фарси. Был направлен в Афганистан в связи с перспективой ввода туда контингента советских войск. В рубище дервиша, ночуя на порогах мечетей, побираясь на рынках, он проделал путь от Кушки до Кандагара. Изучал нравы племен, броды на реках, грунт на склонах гор на случай, если по склонам пойдут танки. Исследовал пищевые запасы плодородных долин Герата. И при этом собирал коллекцию трав Гиндукуша, минералов, национальных украшений. Написал этнографическое исследование о пуштунских племенах. Другой мой учитель был соратником Берия, курировал развитие авангардных направлений науки и техники. Сам ученый, создатель математических моделей поведения реактивных объектов, был знаком с ведущими открывателями нашего времени. Не только с ядерными физиками и ракетчиками, но и с биологами, работавшими над синтезом живого белка, с генетиками, миф об истреблении которых распространяла пропаганда врага, с парапсихологами, управлявшими поведением командиров подводных лодок на удалении трех тысяч километров. Все эти люди, преданные родине, жертвенные, верящие в коммунизм, поклоняются богу, имя которого "Развитие"… И этот драгоценный кадровый ресурс, элита народа, регулярно истребляется партией. Госбезопасность втягивается в кровавые репрессии, авантюры, в которых ее сначала пачкают кровью, делают в глазах народа синонимом зла, а потом выбивают напрочь, причем одно поколение разведки истребляет другое. Мы состоим из бесконечного количества обрубков, каждый враждует с другим, боится и ненавидит. Идея развития заменяется идеей выживания. Страна проигрывает, историческое время и заходит в тупик. С этим необходимо покончить. Необходимо отобрать политическую власть из рук партийных дилетантов и корыстолюбцев и сосредоточить ее в разведке. Сделать это без переворотов, без изменения строя и политической системы, методами самой разведки…

Коробейников вновь испытал реликтовый страх, мучивший его накануне. Его затягивали в пучину, из которой не было выхода. Крутились отрубленные головы, взлетали кулаки с пистолетами, грохотали вагоны с решетками, маршировали лесорубы в бушлатах, люди в мятых пиджаках и неловко повязанных галстуках признавались в злодеяниях под хрустальным солнцем ослепительных люстр, и все уходило в бездну. Надо немедленно встать, любезно распрощаться, порвать с этим опасным знакомством, покинуть навсегда это здание. Он ждал секунды, когда можно встать, но эта секунда не наступала, и он был вынужден слушать.

– Сейчас происходит процесс невидимого перехода власти из рук партийной номенклатуры в руки разведки. Эта операция рассчитана не на один год, предполагает насыщение аппарата своими сторонниками, блокирование и дискредитацию наиболее оголтелых партийных догматиков, присутствие во всех слоях общества: в армии, в прессе, в культуре. Осторожно, как это бывает в живой природе, мы накапливаем плодоносный слой, сберегая каждую животворную частицу. Происходит замена людей в партийных низах и на самой вершине партийной пирамиды. Наш руководитель – гениальный стратег. Он просвещенный идеолог, талантливый концептуалист, непревзойденный оперативник. Глубоко знает Маркса и Ленина, увлекается американским футурологом Тофлером, знаком с идеями русских космистов, читает на английском Айзека Азимова. Он сберегает людей, даже если они попадают под статьи о неблагонадежности. Использует профилактику вместо прямого подавления. Предпочитает выслать за границу и сберечь ученого, поэта, философа, чтобы потом, когда настанет пора перемен, вернуть их в идеологию и культуру. По его указанию мы очень долго работали с Саблиным, надеясь использовать во благо его незаурядный потенциал. Мы лишь на время отстранили Стремжинского, который мешал проведению одной кадровой рокировки в недрах ЦК, но непременно вернем его обратно… Поэтому мы обратили на вас внимание, Михаил Владимирович, в преддверии перемен и преобразований.

– Каких преобразований? – завороженно спросил Коробейников.

Миронов снова задумался, словно окидывал взором необъятность пространств, куда собирался вести за собой Коробейникова.

– Речь не идет о новом освоении целины или резком увеличении выплавки стали. Речь не идет о сокращении числа министерств или увеличении роли трудящихся в управлении производством. Мы говорим о новом мировоззрении, которое еще не названо, рядится в обветшалые формы, в косноязычные формулировки, но уже присутствует в сознании наиболее чутких людей. Ваш друг, безвременно ушедший Шмелев, высказал прозрение о двух русских Космосах, которые, народившись, медленно сближаются, обещая великую встречу. Это технический Космос Страны Советов, создавшей невиданную индустрию, могучую промышленность и науку, уникальные технологии, позволяющие достигать Луны и Марса, строить орбитальные станции, решать задачи по продлению жизни, преобразования вещества, осваивать источники неисчерпаемой энергии. И Космос духовный, занимающий сегодня все больше места в умах и сердцах людей. Мы начинаем открывать забытую историю Родины. Тысячи интеллигентных людей едут на Русский Север за песнями, иконами, поморскими сказами. Вновь, несмотря на все партийные запреты и идейные гонения, оживают теории русских космистов, религиозных философов, символистов Серебряного века. Назревает духовный подъем, взлет литературы, искусства. Учение отца Филиппа, которым, не сомневаюсь, он с вами поделился и которое мне излагал в этом кабинете, куда его пригласили мои ретивые сослуживцы, пророчит встречу двух русских Космосов, технического и духовного. Создание на их основе уникального мирового явления – "русской цивилизации", где техника одухотворена, а дух поселяется в машине, ибо дышит где хочет. Русская цивилизация сулит небывалый расцвет страны, неодолимое могущество, сделает двадцать первый век "русским веком", воспроизводя на духовном уровне Победу сорок пятого года. И кто, по-вашему, лучше других подготовлен принять эту нарождающуюся "русскую цивилизацию"? Кто лучше других может ее сформулировать? Кто сможет ее воспеть, описать и в виде захватывающей метафоры предложить людям, чтобы они уверовали в нее, как в новую религию? Вы, Михаил Владимирович!

Коробейников был поражен. Его беседы с отцом Львом в потаенных кельях были известны Миронову, словно он сидел рядом при свете алой лампады. Их непрерывные разглагольствования со Шмелевым, на палубе танкера, плывущего по Оби в Заполярье, у стальных ковшей опреснителя под стенами атомной станции, в кривых переулках старой Москвы, были услышаны Мироновым, будто он участвовал в их прогулках и странствиях. Невидимый, шел по Старой Смоленской дороге за поющими странницами, внимая безумным фантазиям отца Филиппа. Присутствовал на посиделках у Кока, изъяснявшегося на языке волхвов. Он, Коробейников, казавшийся себе одиноким, свободным, был на учете, под пристальным контролем. За ним следили, изучали, вели.