«Нагим пришел я...»
Шрифт:
– А что с доминиканской рясой? Ты же говорил, что хочешь воспользоваться ею?
– Да, но… – Он колебался.
– Она не ляжет поверх жилета?
– Да.
– А почему бы тогда не убрать жилет? Он удивленно посмотрел на нее.
– Неужели ты думаешь, что Бальзак носил жилет, когда работал в доминиканской рясе или когда бегал от кредиторов? – спросила она.
Огюст хотел было возразить, но не мог удержаться от смеха – Камилла права.
– Труднее всего бывает найти простейшее решение, – признался он.
На следующее утро Огюст попросил Камиллу облачить Пьера в доминиканскую рясу поверх брюк и рубашки, а жилет не надевать.
– В одежде ты разбираешься лучше меня. Ты ведь женщина.
И пока она пригоняла на Пьере ниспадающую мягкими складками доминиканскую рясу, которая закрывала
– Моя работа-это айсберг: семь восьмых того, что я делаю, скрыто от глаз.
Пьер, закутанный в роскошную доминиканскую рясу, в которой ему было так тепло, стоял выпрямившись, преисполненный чувства собственного достоинства. Огюст сказал:
– Я доволен. Ряса создает впечатление целостности.
– Мне и самой нравится ряса, жаль только, что она скрывает тело, – сказала Камилла.
– И по-новому раскроет его облик! – воскликнул Огюст. – Кто бы мог подумать, что она сделает фигуру устремленной ввысь!
7
Завершение работы над «Бальзаком» было для Огюста наслаждением. Бесформенная масса под его ловкими и уверенными руками оживала, появлялись ноги, бедра, торс завершался большой головой с пышной шевелюрой. Голова вобрала в себя все мастерство скульптора. Величием и горделивостью она напоминала львиную. Руки Огюста легко и проворно лепили статую и легкими движениями искусно ткали рясу, пока она не составила с фигурой единого целого. Это «одевание» фигуры доставляло ему почти чувственное удовольствие. Смена движений, смена ритмов. Каждая складка – новый каскад движений и достижение новой высоты. Ни малейшая деталь не ускользала от его проворных рук. Он вдохнул в «Бальзака» жизнь. Тело, которое многие подвергали осмеянию, сейчас, облаченное в рясу, производило величественное впечатление.
Настали последние дни работы над руками Бальзака. В них должны были выразиться вся жизненная сила, все мужество и трудолюбие писателя. День проходил за днем; Огюст вылепил сотни рук, пока наконец нашел решение. Чтобы достичь предельной выразительности, он сложил руки Бальзака на животе: Бальзак придерживал рясу. «Это сильные руки, – с гордостью думал Огюст, – сам Бальзак с его уважением к силе оценил бы их по достоинству». Огюст потратил на них больше времени, чем на все остальные детали.
Он сделал окончательную фигуру размером в два человеческих роста. Поместил «Бальзака» на пьедестал высотой в пять футов и отлил его в белом как снег гипсе. Теперь Огюст был готов показать свою работу.
Он позвал Камиллу, Бурделя и Дюбуа – Майоль больше не работал у него в мастерской – и ждал их суда. Они остановились как вкопанные. Сама по себе огромная статуя в десять футов высотой на пятифутовом пьедестале потрясала мощью, не говоря уже о том драматическом эффекте, который производили одеяние и гордо поднятая голова. И хотя фигура была очень тяжелой, белый гипс создавал впечатление необычайной легкости.
Огюст спросил:
– Какие недостатки? Прошу вас, ваше мнение. Камилла прошептала:
– Это великолепно. – На глазах у нее были слезы радости. Наконец-то после стольких лет он отыскал решение.
Дюбуа был рад, что работа наконец завершена. Теперь мэтр сможет вернуться к выгодным заказам и позволит ему больше уделять внимания своим вещам. «Это выдающееся произведение», – думал Дюбуа, но, вспомнив, что ведь и он мог получить этот заказ, в нерешительности хранил молчание.
– Ну а вы, Дюбуа, ничего не скажете? – спросил Огюст.
– Общество как будто требовало пьедестал высотой в десять футов? – проговорил Дюбуа.
– Это была ошибка. А что вы скажете о самой статуе?
– В ней невероятная сила, – ответил Дюбуа. – Но ее могут не понять.
Бурдель молчал. Бурдель смотрел не на голову, как все остальные, он уставился на руки – плод долгой, напряженной работы.
Огюст, заволновавшись, спросил:
– Вам они не нравятся?
Бурдель был его лучшим учеником и сам уже выдающимся скульптором.
– Нет, они мне нравятся, – сказал Бурдель, – но…
– Я допустил ошибку? – допытывался Огюст. Он знал, что
Бурдель будет с ним честен.– Нет, нет, – сказал Бурдель, в то время как мэтр взял резец. – Голова приковывает внимание, ряса создает свою особую гармонию, руки прекрасны, полны сил, но…
– Они слишком сильны, – сказал Огюст. Бурдель задумался, потом медленно кивнул.
– Пожалуй.
Огюст обошел вокруг статую и снова внимательно посмотрел на нее анфас и в профиль. «Бурдель прав, – печально подумал он, – руки доминируют надо всей фигурой, и тут может быть только один выход». Он резким ударом отсек обе кисти.
Камилла содрогнулась – в мгновение погублены недели напряженного труда. Дюбуа это тоже ошеломило. Кисти были сделаны мастерски.
Огюст спросил Бурделя:
– Теперь фигура закончена, мосье?
– Закончена, – ответил Бурдель.
– Хорошо, – сказал Огюст. – Будем готовить ее к Салону [112] . Как я обещал.
Глава XL
1
Бальзаковский салон сделался самым модным зрелищем. Казалось, все в Париже стали знатоками искусства, и борьба за билеты на открытие выставки приобрела чудовищные размеры. В Салоне были выставлены и другие волнующие публику произведения – Бенара, Каррьера и Шаванна, вместе с Огюстом они были организаторами Салона. За несколько минут до открытия выставки 26 апреля 1898 года несколько тысяч зрителей – многие без приглашений – заполнили павильон на Марсовом поле и тесным кольцом окружили «Бальзака», «Поцелуй» и самого Родена.
112
«Бальзак» был выставлен в Салоне Национального общества изящных искусств.
Огюст стоял молча, неподвижно, как скала, с холодным и бесстрастным видом, между двух своих работ. И хотя сердце его целиком принадлежало «Бальзаку» и все внутри кипело, он, казалось, был одинаково равнодушен к обоим произведениям. Глядя на них, он думал: «Поцелуй» – привлекательная и эффектная салонная скульптура, но «Бальзак» – вершина его творчества.
Ожидая столкновения, толпа сомкнулась вокруг Родена и других художников. Каррьер стал рядом с другом, чтобы оказать ему поддержку.
Огюст видел в толпе Дега, Моне, Хэнли и многих других, но в такой давке не мог двинуться с места. Толпа, напирающая на него, духота, жадное любопытство зрителей так раздражали, что он застонал, словно от боли. Все смотрели не на скульптуры, а на него самого, словно на какое-то чудище.
Затем взоры публики устремились на Пизне, Шоле и Золя, которые разглядывали «Бальзака».
Золя отрывисто сказал:
– Шоле, помните, восемь лет назад, выступая в защиту памятника Бальзаку, я сказал, что готов отдать за него тысячу франков. Вот они. – Золя протянул Шоле деньги.
Шоле заметил:
– Я больше не занимаю официального поста, Эмиль, я…
– Примите их неофициально. Я уверен, вы сумеете передать их по назначению.
Шоле растерялся. Он представлял себе «Бальзака» совсем другим. «Бальзак» Родена был подобен столбу из белого гипса, ему больше нравился «Поцелуй», в нем столько лиризма и жизненности. И притом Золя сейчас самому приходилось туго из-за участия в деле Дрейфуса [113] . Но Шоле так яростно защищал Родена, отступать теперь значило бы признать свое поражение.
113
Дрейфус, Альфред (1859—1935)-французский офицер еврейского происхождения, привлеченный к суду по ложному обвинению в шпионаже и приговоренный в 1894 году к пожизненной каторге. «Дело Дрейфуса», инсценированное реакционными военными кругами, всколыхнуло общественное мнение Франции, расколовшейся на два лагеря – противников Дрейфуса и его сторонников. Последние развернули широкую кампанию за пересмотр «дела Дрейфуса» (1897—1899). В конце концов под давлением прогрессивных общественных кругов (в числе сторонников Дрейфуса были Э. Золя, А. Франс и другие) Дрейфус был помилован в 1899 году, а затем полностью реабилитирован в 1906 году.