Нагуаль

– Ты как Джеймс Бонд, – сухо заметила я, наблюдая, как муж сияет торжеством, добившись успеха.

Джеймс улыбнулся мне мимоходом и расслабленно теперь уже закурил. Он откинулся на сиденье, держа одну руку на руле, а другую, с сигаретой, опустив за окно, а я смотрела, как дым плавно вытекает между его приоткрытых губ, а легкий ветерок треплет расстегнутый воротник рубашки, и внезапно поняла, что сейчас узнала о нем немного больше.

– Ты любишь, чтобы всегда было по-твоему?

Он бросил на меня короткий взгляд и пожал плечом, но мне и этого хватило. Конечно, чертов ослепительный мистер Уорнот пришел в бешенство от того, что за ним едет кто-то, кому он не давал разрешения на преследование, и поэтому сделал все, чтобы отбросить «хвост». Не потому, что беспокоился о том, что журналисты меня атакуют, хотя мне приходила в голову и такая мысль, а просто потому, что предпочитал сохранять при себе все свои свободы, в том числе и свободу личного передвижения.

Наконец, мы подъехали и припарковались у шестнадцатиэтажного кондоминиума, расположенного в одном из жилых кварталов, и мое сердце снова запрыгало от волнения в груди. Что ждет меня там? Каким окажется мое знакомство с жилищем, привычным, наверное, для двадцатилетней меня и таким чужим для нынешней? Вместе с Джеймсом я поднялась в скоростном лифте с зеркальными стенами на двенадцатый этаж и оказалась перед дверью, которую мой супруг открыл своим ключом. Я с трудом заставила себя перешагнуть порог – колени стали ватными, пришлось сделать вид, что во всем виноваты «Джимми Чу-у-у», а никак не их хозяйка.

Квартира оказалась студией, достаточно просторной, но не огромной. Слева от входа находилась кухонная зона со всем положенным оборудованием и дверь на балкон, посередине шла зона гостиной, а справа вдали – спальная. Мне хватило опыта, чтобы понять, что над интерьером работал дизайнер: оформление выполнили в серых и бежевых тонах, подобрали соответствующую мебель, все выглядело сдержанно и строго и скорее по-мужски, чем по-женски.

– Значит, мы живем здесь? – вымолвила я и прошлась вперед под перестук чудовищных каблуков собственных туфель.

Джеймс молчал, видимо, опять не желая комментировать очевидное, а я просто побоялась, что если так и останусь на пороге, то трусливо сбегу на улицу, поэтому очертя голову ринулась в бой. Добралась до спальной зоны, отодвинула в сторону дверцу шкафа-купе: похоже, то была половина Джеймса, потому что взгляду предстал ровный ряд из нескольких костюмов и чистых сорочек. Повернулась, изучая аккуратно застеленную кровать, установленный перед ней широкоэкранный телевизор, и застыла, заметив, как смотрит на меня муж: словно я превратилась в заблудившуюся в чаще лань, а он – в тигра, готового к броску. Сглотнула, пошатываясь на высоте неудобных туфель.

– Ничего не узнаешь? – вполголоса поинтересовался Джеймс, и я только помотала головой, не находя слов для ответа. Он резко развернулся, будто с усилием отрывал себя от меня, и пошел в сторону кухни. – Тебе надо выпить.

– Врачи не рекомендовали мне пить, – бросила я вдогонку, слушая грохот крови в ушах.

Вот и наступил тот неудобный момент, о котором я старалась не думать по дороге сюда. Мы с Джеймсом наедине в нашей (или только его?) квартире и считаемся супругами, а супругам положено вести вместе общий быт, разговаривать о чем-то и… тут я посмотрела на широкую, какую-то неуютную и холодную кровать. Или она казалась мне таковой из-за неловкости, которую я испытывала к Джеймсу? Меня не отпускало ощущение, что мы с ним – мимолетные знакомцы, притащившиеся домой из ночного клуба после получаса общения: на этой стадии легко залезть в постель, но очень трудно продолжать вести беседы. И, по крайней мере, заваливаясь с мужчиной на одну ночь любви, ты совершенно точно знаешь, что даже если тебе и будет за свое поведение стыдно, это решится просто – завтра утром ты убежишь отсюда и больше никогда его не увидишь.

А мне бежать было некуда.

Джеймс, тем временем, схожих проблем не испытывал. Он вынул из холодильника бутылку шампанского, умело ее открыл и наполнил два бокала. Удерживая их за тонкие высокие ножки, приблизился ко мне. Пузырьки длинными извилистыми струйками бежали со дна наверх, и я, как загипнотизированная, следила за их танцем. Все, что угодно, лишь бы не смотреть в глаза мистеру Уорноту, мужу двадцатилетней Кристины, но не моему.

– Очнись, – тихонько рассмеялся он.

Я послушно подняла взгляд, выбрав очень удобную точку на его слегка небритом подбородке, прямо под нижней губой.

– Доктор говорил, что мне пока не следует…

– Выпей, Кристина, – голос Джеймса звучал мягко, и это тоже заставляло меня дрожать. – Ты вся как комок нервов. Отметим твое выздоровление.

– Почему ты не приходил? – стиснула я кулаки.

Что-то подспудное, интуитивное, пусть небольшой, но все же опыт прошлых лет говорили мне, что когда мужчина говорит так тихо и мягко и подходит к женщине с двумя бокалами шампанского в руках, это может закончиться по-разному. Хорошо или плохо – смотря с какой точки зрения поглядеть. И да, черт возьми, мне нравился Джеймс, нравился с самой первой секунды, как я увидела его через проем больничной двери, сотрясаясь от страха в палате – и именно потому, что он мне нравился, я не хотела представлять, что мы сейчас займемся любовью на одну ночь. Я хотела сначала понять его, проникнуть в его душу, убедиться, что мы сможем сосуществовать бок о бок долгое время – и тогда смело отдаться всем диким фантазиям, которые он рождал в моей голове, когда криво ухмылялся, или темнел глазами, или расслабленно курил за рулем.

Я хотела ощутить себя миссис Джеймс Уорнот в полном смысле этого слова и поэтому решила все-таки отступить от прежнего плана, который составила, еще не понимая нынешнего положения, и заняться любимым делом всех супруг. Я решила выяснить отношения.

– Куда не приходил? – уточнил Джеймс, как показалось моему воспаленному воображению, с легкой издевкой. Наверное, он злился, что я заставляю его стоять в глупой позе с двумя бокалами в руках и не уступаю.

– В больницу. Почему ты не навещал меня? Ни разу за все время!

Я по-прежнему смотрела в точку на его мужественном подбородке, но на секунду все же отвлеклась и заметила, что его брови удивленно ползут вверх.

– Потому что ты бы этого не захотела, Фэй! Ты же не любишь, когда тебя видят больной или усталой! Я был уверен, что ты и сама меня не ждешь.

– Да? – растерянно протянула я. Вот уж никогда бы не подумала! Кристина-Кристина, ты же была нормальной девочкой, которая никогда не отмахивалась близких лишь потому, что тебя, видите ли, узреют больной! – А почему ты забрал все мои вещи?

– Потому что ты любишь все новое. Это же твой пунктик, Фэй! Та одежда была грязной, я выбросил ее, не раздумывая. А ты бы надела ее второй раз?

Я пожала плечами. Новое, значит. Да уж, пакет со свежекупленными вещами как нельзя лучше вписывался в версию.

– А почему не купил белье?!

Нижняя губа Джеймса, которую я прожигала взглядом, дернулась в ухмылке.

– Ты не носишь нижнего белья.

Черт. Черт, черт, черт! Мне совершенно не нравились мои новые пристрастия. Нет, я не возражала против принципа покупать все новое, раз уж супруг так спокойно этому капризу потакал, и вполне обошлась бы без нижнего белья, устраивая любимому сюрприз только для двоих, но при выписке из больницы, а вдобавок и под обстрелом напавших журналистов я чувствовала себя голой! И сейчас тоже себя такой продолжала ощущать, стоя лицом к лицу с Джеймсом, потому и заставляла его оставаться с шампанским по другую сторону придуманных мной же баррикад. Хотя, судя по ответам, он все-таки заботился обо мне, исходя из моих же собственных привычек, а не отвернулся, как бессовестная скотина, которой – так, на секундочку – я тоже приготовилась его представить.

– Почему ты назвал меня дрянью? – выпалила я последний, самый сокровенный вопрос. – В палате… почему ты… за что?

Джеймс молчал, и я чувствовала его прямой, в отличие от моего, взгляд на своем лице, и воздух между нами снова становился горячим, густым и сахарно-сиропным, и сердце мое колотилось, через силу качая бурлящую кровь, но я тоже сохраняла молчание и ждала ответа. И решила, что буду ждать хоть до старости, но заставлю мистера Уорнота ответить.

– Мы поссорились, – наконец разлепил губы он. – Накануне дня, когда ты попала в аварию. Я пришел к тебе, все еще помня об этой ссоре. А ты?