Нагуаль

– Ты совершаешь большую ошибку, Джеймс, – процедила я в его перекошенное лицо, – и ты ее уже не исправишь.

Как ни странно, мой холодный тон его отрезвил. Джеймс посмотрел недоверчиво, затем отстранился, разжал пальцы и спустился с кровати. Прошел в гостиную зону, затушил окурок в пепельнице, стоявшей на низеньком журнальном столе у дивана. Взъерошил темные волосы. Повернулся.

– Я заставлю тебя признаться.

– Нет, – ответила я ему в тон, – мне не в чем признаваться.

– Посмотрим, как ты запоешь через пару дней, – кивком головы он указал на мою прикованную руку. – Посидишь на голодном пайке, на особенной диете, – Джеймс саркастично подчеркнул слово «особенной», – поймешь, что никто из твоих поклонников тебя не спасет, и все мне расскажешь. Да, малыш? Ты же такая послушная девочка.

– Если память вернется, расскажу. Если нет… – я пожала плечами, не закончив фразу. Глухое, тупое, мягкое, как ватное одеяло, оцепенение продолжало сковывать мои мозги. И безразличие к собственному будущему. Если таковое, конечно, еще у меня имелось.

В кармане у Джеймса запел телефон. Он ответил, поглядывая на меня и выцеживая короткие «да» и «нет» сквозь зубы, убрал мобильник обратно. Вздохнул устало.

– Я все равно спасу компанию, Фэй. Мои люди землю носом роют. Но если ты скажешь, где искать, мы сделаем это быстрее. И я тебя отпущу.

Я смотрела на него и молчала, и Джеймс поморщился, махнул рукой, пошел за рубашкой. Одевшись, он напоследок еще раз подошел к кровати. Наверное, так он тешил уязвленное самолюбие: растерзанная, лохматая, голая, прикованная я и полностью в его власти. Мое горло саднило после его рук, в груди саднило еще сильнее, слезы подкатывали к глазам, но я выдержала его взгляд с теми остатками достоинства, которые удалось собрать через силу.

Джеймс отвернулся первым, он снова полез в карман за сигаретами и закурил. От терпкого дыма в квартире уже нечем было дышать, приоткрытая дверь на балкон спасала мало, но я не упрекнула его за это. Пусть курит, пусть злорадствует, пусть наслаждается моим жалким видом. Я все равно не могу ему помешать.

– Что же ты наделала, Фэй, – произнес он тихо и задумчиво, словно разговаривал вслух сам с собой. – Я же любил тебя.

– А я хотела тебя полюбить, – призналась я, полностью им опустошенная. – Но ты не дал мне и шанса.

Уж не знаю, как Джеймс воспринял мои слова, то ли решил, что я его дразню, то ли уже остыл и сам пожалел, что набросился на меня так резко, но когда он докурил и ушел, хлопнув дверью, по моему лицу потекли слезы. Все частички информационной мозаики, все несправедливые (мне хотелось в это верить) обвинения вихрем закрутились в голове. Чтобы не сойти с ума, я начала так и эдак примерять на себя различные варианты, как прикидывают по фигуре разные фасоны платья.

Была ли я жестокой и бессердечной сукой, испортившей мужу жизнь? Была ли я невинной жертвой, которую подставили в глазах Джеймса, спровоцировав в нашей семье скандал? Была ли я мстительницей, строившей козни лишь в отместку за нечто более ужасное, сделанное им самим? Была ли я слепым орудием чьей-то мести?

Я не могла с уверенностью ответить «нет» ни на один вопрос. Ведь училась же в младшей школе толстая и очкастая Мейбл, которую мы с упоением дразнили всем классом. Может, уже тогда мой будущий сволочной характер проявлял себя? Но в старшей школе, чуть-чуть поднабравшись ума, я ту же самую Мейбл уже жалела и даже защищала от нападок мальчиков – ведь стала понимать, что дурнушка не виновата во внешности, которой ее наградила природа. А когда мой первый парень мне изменил, я узнала об этом случайно и не сказала ему ни слова, просто подошла на студенческой вечеринке, куда мы оба были приглашены, и вылила при всех на голову стакан пива, а потом молча ушла. Разве не месть двигала мной в том поступке? Мелкая, детская, но все же. Но с тех пор и до того дня, когда я в последний раз в ясной памяти поднялась по ступеням университета, ничего большего, чем та мелкая месть, не совершила – разве это не доказывает мою неспособность на масштабное коварство?

Устав от размышлений и рыданий, я пробовала освободиться, дергала рукой, тянула кисть из металлического браслета, сдирая кожу, но тщетно: наручники у Джеймса были не какими-то игрушечными, из секс-шопа, а самыми настоящими, крепкими, рассчитанными на удержание матерых бандитов. Из фильмов я помнила, что особые смельчаки ломали себе большой палец, чтобы легче вынуть ладонь, но решила, что не дошла еще до той степени отчаяния.

Джеймс забрал ключ от наручников с собой, но я все равно порылась в ящиках прикроватной тумбочки, до которых смогла достать. Правда, обнаружила лишь презервативы, таблетки от головной боли, стопку чистой бумаги для письма и пульт от телевизора, установленного неподалеку от кровати. В критических ситуациях люди способны на разные, не всегда поддающиеся логике поступки, и я схватила этот пульт и принялась бездумно переключать каналы. Если мне придется просидеть взаперти, нужно с пользой провести время, хотя бы понять, что творится в мире, вооружиться хотя бы какой-то информацией взамен потерянных лет.

По одному из каналов шли местные новости, сияющий от счастья молодой парень сжимал в руке кубок, рядом стояла его гордая семья. Я сделала погромче, слушая речь диктора. Оказалось, репортаж посвятили победителю шахматного тура, простому работяге с консервного завода, который с детства и шахмат-то в руках не держал, а в последний год заинтересовался, загорелся, начал заниматься по самоучителю, анализировать уже состоявшиеся партии игроков с мировым именем, изучать их коронные гамбиты и теперь достиг таких высот, что его наставник без ложной скромности заявил, что они будут претендовать на чемпионат страны, а потом – и мира. Репортер за кадром не уставала восхищаться самородком и хвалить его на все лады. Нынешнюю победу парень посвятил бывшему чемпиону, из-за несчастного случая провалившемуся в кому около полутора лет назад, а семья, которую я поначалу приняла за родственников парня, оказалась родней того самого, бывшего чемпиона. Им победитель и вручил торжественно под бурные аплодисменты свой кубок, а также положенный к нему денежный приз.

«Вот так, Кристина, – уныло сказала я сама себе, переключая и этот канал, – никому не известный работяга задумал круто повернуть свою жизнь и стал победителем, умным человеком, который избежал звездной болезни, сделал доброе дело для семьи предшественника, его теперь все любят и уважают. А ты вышла замуж не за того мужчину и стала Фэй».

Еще долго, почти до самой темноты, я перескакивала по сетке телевещания, ловила и жадно смотрела новости и предавалась отнюдь не светлым мыслям о собственных перспективах.

Пока в замочной скважине не заворочался ключ.

2

Прежде чем мой рассказ продолжится, справедливости ради стоит отметить, что Джеймс не только безжалостно обрушил меня с небес на землю и морально втоптал в грязь, но и преподал хороший урок. Я поняла это, пока бездействовала в кандалах. Своим примером он лишний раз доказал мне то, о чем и так подозревала еще со времени нахождения в больничной палате.

Без куска памяти я – умственный инвалид, беспомощный и беззащитный, и окружающие люди начнут с удовольствием пользоваться этой моей беспомощностью и беззащитностью. Кто знает, не решит ли очередной «добрый знакомый» заявить, что ссудил мне огромную сумму в долг и потребовать немедленной выплаты да еще и с процентами? Как я смогу определить, действительно ли занимала деньги или меня «разводят», если ничего не помню? Кто знает, не появились ли за последние четыре года у меня коварные враги, и когда они узнают, что я забыла наши ссоры, станут улыбаться в лицо и продолжать вредить втихую, и их будет очень трудно вывести на чистую воду? Соблазн воспользоваться чужой слабостью всегда очень велик, особенно, если приносит ощутимый профит.

Информация, которой мы владеем, порой даже не задумываясь над ее ценностью, защищает нас в огромном и непростом мире, как надежная броня. Вот почему я так сетовала на потерю части личности – и из-за неповторимых переживаний, словно прожитых вместо меня кем-то другим, и из-за утраты ощущения собственной безопасности.

Поэтому я и пришла к решению, которое определило все дальнейшие события, происходившие со мной, а возможно, и всю мою дальнейшую судьбу. Я поняла, что желаю того или нет, но мне придется стать Фэй. Той Фэй, которую окружающие знали последние четыре года. Я должна натянуть на себя ее личину, как броню, хотя бы до тех пор, пока не определюсь с друзьями и врагами. На миг я представила себя воином, потерявшим собственный щит и ползущим по полю боя до тела павшего соратника, чтобы забрать чужой и прикрыться им – странное сравнение для девушки, но больше всего под мою ситуацию подходящее.

Больше никому нельзя признаваться, что из памяти вырван кусок, но в то же время самой придется постоянно оставаться начеку и наблюдать за окружающими, выуживая по крупице информацию из каждой беседы. Конечно, я не обольщалась и подозревала, что это будет чертовски сложно. Но моя милая двадцатилетняя Кристина как-то ведь сумела превратиться в Фэй! Почему я нынешняя не смогу сделать того же? Нужно подумать, каким должен быть человек, чье лицо стало брендом с обложки. Уж явно не тихоней, не безобидной студенточкой. Фэй любит только новую одежду и внимание журналистов вокруг себя, значит, она наверняка уверена, что всего этого заслуживает. И она очень продуманная, как сказал Джеймс. Мне следует лишь держать на себе этот образ.