Наполеон

Редерер писал, что этот сверхчеловек проводил заседания с 9 утра до 5 вечера с пятнадцатиминутным перерывом и «казался таким же свежим в конце заседания, как и в его начале». Действительно, «его сотрудники ломались и тонули под грузом возложенных на них задач, тогда как он тащит весь груз, не чувствует этого бремени». Редерер цитирует слова Бонапарта:

«Многие дела и вопросы хранятся в моей памяти, как в ящике комода. Когда мне нужно заняться каким-то вопросом, я просто задвигаю один ящик и выдвигаю другой. Они никогда не смешиваются и не перепутываются, не мешают мне и не утомляют. Если мне хочется спать, я просто задвигаю все ящики и иду спать… Я всегда за работой. Я много думаю, размышляю. Если я всегда на должной высоте, в полной готовности встретить любое испытание, это только потому, что я обдумал это гораздо раньше, чем сделал какой-то шаг. Я предвижу все, что может случиться… Я работаю все время – за обедом, в театре. Я просыпаюсь ночью, чтобы вернуться к работе. Вчера я встал в два часа ночи, устроился на кушетке перед камином, чтобы просмотреть донесения, которые прислал военный министр. Я обнаружил в них двадцать ошибок и сделал заметки, которые отослал сегодня министру, и сейчас он со своими помощниками исправляет их… В военном деле нет ничего, чего бы я не смог сделать сам. Если никто не знает, как делать порох, я знаю. Я могу соорудить лафеты. Если нужно отлить пушки, я прослежу, чтобы это было сделано правильно. Если кого-то нужно обучить тонкостям тактики, я смогу научить».

Бурьен писал: «У него была плохая память на имена, слова и даты, но он изумительно хорошо помнил факты и местонахождение». Еще один адъютант, генерал Дару, докладывал, что 13 августа 1805 года в штабе Бонапарт продиктовал ему весь ход войны против Австрии, причем кампания достигала высшей точки в Аустерлице: «Порядок маршей, их длительность, места соединения колонн, полномасштабные атаки, разнообразные маневры и ошибки врага – все это в быстрой диктовке, все предвиделось заранее, на расстоянии 200 лиг… Поле боя, победы и даже дни, когда нам предстояло войти в Мюнхен и Вену были записаны именно так, как потом и произошло».

Современный читатель может поверить в хвастливые заявления Бонапарта и восхищенные отзывы его служащих и свидетелей. Вполне возможно, что он помнил точное расположение двух орудий при Остенде, когда в его армии было 6 тысяч человек, или мог дать потерявшемуся отряду его точный маршрут движения, чтобы тот присоединился к своему батальону в армии из 200 тысяч солдат, – два типичных анекдота о его всемогуществе. Но многие из чудес умственных способностей Бонапарта столь же правдоподобны, сколь смешны остроты об особах королевской крови. Все те люди, раболепствовавшие перед Бонапартом, хотели представить его этаким колоссом, чтобы вернуть себе хоть немного самоуважения. Ему нравилось находиться в окружении книг, и у него всегда была большая библиотека – даже в стесненных обстоятельствах на острове Святой Елены в его библиотеке насчитывалось 3 370 книг. Но мадам де Ремюза вспоминала: «Он был чрезвычайно невежествен, читал очень мало и всегда второпях, невнимательно». Стендаль утверждал, что Наполеон не читал ни словарь Пьера Бейля, ни труд Монтескье «О духе законов», ни «Исследование о природе и причинах богатства народов» Адама Смита – три книги, которые тогда считались обязательным минимумом для любого общественного деятеля. Он и сам признавался, что предпочитал учиться на слух, получая ответы на бесконечные вопросы, которые сам задавал. К несчастью, выплескивая бурный поток вопросов, целью которого было произвести впечатление на присутствующих, он не всегда слушал или запоминал ответы.

При описании его методов работы обращает на себя внимание чрезмерное увлечение мелкими деталями, что свидетельствует о неспособности распределять полномочия. В то время довольно распространены были случаи, когда человек, находившийся на вершине власти, вынужден был заниматься всем и сразу. Веллингтон на своем горьком опыте убедился: мало кому из своих офицеров он может доверить сделать что-то как следует или вообще хоть что-то сделать. Иногда ему приходилось все делать самому. Он жаловался, что британской армией централизованно управляют всего 150 служащих, тогда как в военном министерстве у Бонапарта от 8 тысяч до 12 тысяч служащих – к тому же настоящих тружеников, которые приступают к работе в 6 утра. Но из дошедших до нас свидетельств о работе Бонапарта видно, что он дублировал усилия этой команды усердных бюрократов.

Проблема наполеоновской империи в том, что в ней отсутствовала естественная и даже искусственная иерархия. Рядом с Бонапартом, непосредственно в его близком окружении, находились три ключевые фигуры (не считая Бертье, его начальника штаба до 1814 года). Талейран занимался дипломатическими вопросами и еще многими другими. Он был выходцем из хорошей семьи. Но в детстве нянька уронила его, и он на всю жизнь остался калекой. Это означало, что он не мог служить в армии, поэтому его лишили наследства и готовили стать священнослужителем – карьера, которую он ненавидел. Назначенный епископом Отена в начале 1789 года, он ухватился за возможность, открывшуюся с созывом Генеральных штатов, чтобы присоединиться к революционным войскам и позже служить новому режиму во всех его мутациях, кроме периода террора, когда он эмигрировал в Британию, затем в Соединенные Штаты, страны Бенилюкса и Германию. В 1797 году он служил министром иностранных дел, защищал интересы Бонапарта, помог ему совершить переворот 18 брюмера в ноябре 1799 года и потом снова служил министром иностранных дел с декабря 1799-го до 1807-го. В нем было все, чего не было в Бонапарте: праздный, немногословный, нуждающийся в помощи, чтобы составить депешу или письмо, но невероятно вдумчивый, тонко понимающий, как поступят европейские народы, что они потерпят и чего не потерпят. Веллингтон как-то заметил: «Он не производит впечатления живого, приятного собеседника, но время от времени говорит нечто такое, что запоминаешь на всю жизнь». Там, где Бонапарт видел только в ближайшей перспективе, Талейран обдумывал в долгосрочном плане, и это придавало ему выдержки и умеренности. Талейран хотел для страны прочного мира, чтобы Франция смогла подняться выросшей и окрепшей, но при этом не стала объектом зависти и ненависти для других держав. Он считал себя слугой Европы, в которой Франция – лишь одна историческая единица, хотя и самая важная. Талейран помогал организовывать различные элементы империи Наполеона, особенно новые королевства, которые тот учреждал. Поскольку Талейран получал крупные взятки от всех участников, он стал богат, хотя из-за его расточительности ему всегда нужны были деньги. Но в 1807 году Талейран окончательно понял, что Бонапарт не принимает советов об умеренной политике и таким образом движется к полному краху. Поэтому Талейран, все еще состоявший на службе у Бонапарта, налаживал контакты с австрийским и русским дворами, а также с другими монархами, Он стал, по сути, двойным агентом и собирал вознаграждения со всех заинтересованных сторон. Бонапарт знал о его взятках и о его двуличии по крайней мере в общих чертах. Но после так называемого заговора Талейрана – Фуше, в котором два главных министра императора были изобличены в намерении заменить Бонапарта Мюратом, император устроил Талейрану длительную публичную выволочку в присутствии шокированного двора. Он потряс придворных грубостью выражений, годных лишь в солдатской казарме. Так, по словам Витворта он называл Талейрана merde en bas-de-soie [20] , до сих пор никто не знает, была ли эта вспышка Бонапарта невольной или преднамеренной. Талейран вышел победителем: он ничего не говорил, только кланялся (он научился этому в Версале, когда королевские особы изволили гневаться), но еще более активизировал свои контакты с другими монархами. Сильные мира сего научились доверять ему до определенной степени, и это принесло Франции неоценимую пользу, когда военная власть Бонапарта пала. Победители предпочли вести переговоры именно с Талейраном. Они следовали его умеренным советам, которые в свое время отверг диктатор, и, таким образом, именно Талейран спас Францию от Карфагенского мира [21] .

20

Дерьмом в шелковых чулках (фр.).

21

Карфагенский мир – термин, обозначающий введение очень жестких мер в отношении полностью разгромленного противника. Название происходит от мер, наложенных на Карфаген Римом. После второй Пунической войны Карфаген потерял все свои колонии, был вынужден демилитаризоваться, платить постоянную дань Риму.

Жозеф Фуше (1759–1820) был из более простого и грубого теста, чем Талейран, но способности выживать и приспосабливаться у него были не хуже. Бывший священник, он стал представителем от якобинцев, активным участником акций террора под руководством Робеспьера, потом пережил заговор 9 термидора, пережил период Директории в качестве главы полиции Парижа, поддержал заговор 18 брюмера и в награду получил пост шефа полиции при режиме Бонапарта, каковой и занимал до 1810 года. Фуше не был ничьим приверженцем. Но у него был большой штат, большой бюджет, несметное число информаторов, и его service de renseignement [22] , которая охватывала всю Европу, так же, как всю Францию, и в частности, Париж, и была незаменима для Бонапарта, помогала ему оставаться во власти и быть на шаг впереди всех. После отставки Фуше в 1810 году Бонапарт уже никогда не был в такой безопасности. Фуше вовремя понял, что игра Бонапарта проиграна, и решил возобновить свои связи среди роялистов. Именно благодаря этим связям, он смог оказать неоценимо важные для Франции услуги во время первого отречения в 1814 году, когда помогал реставрировать власть Людовика XVIII, продолжая при этом поддерживать связь с Бонапартом, находящимся на Эльбе. В период Ста дней он снова стал главой полиции, пережил Ватерлоо и снова поступил на королевскую службу, пока вернувшиеся эмигранты не потребовали, чтобы король отправил его в ссылку. Фуше умер в Триесте в 1820 году от столь жестокого приступа артрита, что его тело не удалось распрямить даже после смерти, его так и похоронили сидящим в гробу. Фуше, который руководил первой в мире службой тайной полиции и стал прототипом Гиммлера или Берии, был важным винтиком империи зла Бонапарта. Некоторые из его методов взяли на вооружение и в Австрии, и в Пруссии, где они легли в основу постоянно действующей секретной службы, и даже в безобидной Швеции, где их применял маршал Бонапарта Жан-Баптист Бернадот.

22

Служба разведки (фр.).

Третьим в этом трио был Виван Денон (1747–1825), который стал ключевой фигурой в осторожной попытке Бонапарта снять бремя проклятия со своей репутации ограниченного солдата и авантюриста. Этот человек считался вторым по значимости благодетелем французской культуры. Денон, которого император назначил заведовать всеми музеями в то время, когда публичные коллекции только входили в моду, и искусство становилось доступным для среднего класса, практически для всего населения, а не только для аристократической элиты, предстает перед нами сторонником прогресса, новатором в культуре. С другой стороны, его можно назвать этаким «фиговым листком» на неприкрытой диктатуре Бонапарта, культурным доверенным слугой, с помощью которого централизованная тирания режима переводилась в смягченные художественные термины – более-менее приемлемое лицо бонапартизма. Он пропагандировал культуру в старом, духовном значении этого слова, и его деятельность можно сравнить с ролью Йозефа Геббельса и Альберта Шпеера при Гитлере или Андре Мальро при президенте де Голле.

Бонапарт по рождению был псевдоитальянцем, а по подданству он стал французским культурным расистом. Он рассматривал привлекательность французской культуры как пятую колону в стане его врагов, силу, с помощью которой он, в обход правителей вражеских держав, может влиять на умы интеллигенции, молодежи, богему и прогрессивно настроенных представителей общества и страстных натур по всей Европе. Таким образом, Денон находился в сердце паутины, которая раскинулась по всей империи. Париж украсила рю де Риволи – первая современная магистраль, центральная улица города. У Бонапарта попросту не хватало времени на переделку всего средневекового Парижа в город бульваров, эту задачу он оставил своему преемнику, Наполеону III. Но огромные суммы выделялись на реконструкцию, перестройку города, которому предстояло стать столицей цивилизации. Победоносные армии переправляли в Париж целые обозы с награбленными ценностями – памятниками древности, работами старых мастеров. На повозках можно было увидеть такие надписи: «Греция уступила их, Рим потерял их, их судьба дважды менялась, но больше она не изменится».

Производство предметов культуры во Франции, во главе с огромной королевской Севрской фарфоровой мануфактурой, переживало необычайный подъем. Бонапарт назначил ученого и изобретателя Александра Броньяра руководить производством, именно в этот период там внедрялись многие технические инновации. Но основной задачей фабрики, как и всех остальных предприятий и учреждений, было прославление существующего режима. Создавались тысячи и тысячи изображений Бонапарта – генерала, первого консула, императора; в виде бюстов, во весь рост, на коне, обнаженные и в драпировках, с короной и без, в фарфоре и бронзе, самых разных размеров. Были выполнены и бюсты обеих его жен, членов его семьи. Денона пригласили наблюдать за отливкой фарфоровой копии изящной кисти сестры императора Полины, сделанной с гипсового слепка, и одной из ее прекрасных ножек. В 1810 году мастера Севрской фабрики создали великолепный фарфоровый столовый сервиз «Маршалы», расписанный вручную, на нем были изображены сам Бонапарт и тринадцать его маршалов, а также роскошные вазы, увековечившие победы армий Бонапарта под Аустерлицем и его переход через перевал Большой Сен-Бернар.

Денон и Бонапарт действительно возродили и укрепили репутацию Франции как ведущего производителя всевозможных предметов роскоши – от шпалер и гобеленов до мебели и женской одежды. Миллионы и миллионы тратились на реконструкцию, восстановление и обновление сверху донизу крупнейших дворцов Франции и домов, министерств и учреждений, по крайней мере, тех, которые сам Бонапарт считал достойными. Нувориши нового режима, во главе с маршалами-миллионерами, следовали примеру императора, и товары французских модных мастерских экспортировались повсюду, где французы имели влияние. Этот стиль стал известен, как ампир, и отдаленно напоминал роскошь древнего Рима – богато украшенный, щедро позолоченный. Этот стиль был поистине первым предвестником «позолоченного века» в Америке 1870–1880 годов, когда у людей появлялись огромные деньги, добытые не всегда честным путем, их свободно тратили на всякие пышные излишества. Во Франции же еще даже не начинался процесс индустриализации, но под покровительством власти в городах быстро развивались мастерские искусных ремесленников. Это стало важной частью политики Бонапарта, который хотел, чтобы его Франция было довольна, насколько это в его силах, и не оставлял планов и амбиций править всей Европой. Это был культурный империализм при стабильности внутри страны. Примечательно, что Министерство внутренних дел имело следующие департаменты: сельского хозяйства, коммерции, продовольствия, населения, торгового баланса, фабрик, шахт, литейного дела, религии, образования и искусства, включавшее театр, архитектуру, музыку и литературу. Такие всеобъемлющие полномочия были типичны для Бонапарта, который был убежден, что он лично, или государство, отвечает за все. Именно такой подход послужил прототипом тоталитаризма двадцатого века. Отсюда и его ответ на замечание, что Франции нужны хорошие писатели: «Это забота министра внутренних дел».

Рука Денона чувствовалась в щедрых суммах, выплачиваемых привилегированным художникам режима, запечатлевшим моменты триумфов, таким как Жак-Луи Давид и барон Гро. Довольно солидные гонорары выплачивались и иностранным художникам и скульпторам. Так, Канова изваял мраморную статую полуобнаженного императора почти в десять футов высотой (он привык к таким крупномасштабным заказам; среди его работ была и статуя Вашингтона в костюме древнеримского сенатора). Присуждались награды и зарубежным ученым, включая англичанина сэра Хамфри Дави. (Но такие денежные премии не всегда выплачивались на самом деле.) Под руководством Денона в 1805 году французский наместник открыл первый музей в Милане; в следующем году Мюрат организовал музей в Неаполе, а в 1809 году король Испании Жозеф организовал музей, который впоследствии станет знаменитым музеем Прадо. Велись обширные работы по перестройке и перепланировке. В Венеции из отдельных зданий Новых и Старых Прокураций начали строить грандиозный дворец, достойный самого императора. Зданиям был нанесен серьезный урон, но, к счастью, работы прекратили и возобновили уже после падения Наполеона. В Риме, который особо интересовал Бонапарта, поскольку он объявил своего малолетнего сына королем этого города, по приказу императора была создана Пьяцца-дель-Пополо. Существовали и другие монументальные планы переустройств по всей Европе, которые в большей степени остались неосуществленными, как грандиозные проекты Муссолини и Альберта Шпеера.