Наполеон
Шрифт:
«Император находится в добром здравии, но не получает никаких известий об императрице и своём сыне вот уже более месяца. Это вызывает у него сильное беспокойство». Бертран старался вложить всю душу в эти строки. Он ничего не знал о происходящем, но, обладая хорошо развитой интуицией, чувствовал приближение чего-то, скорее всего самого худшего. Однако он надеялся, что с приездом императрицы все неприятности останутся позади. Уж слишком сильно Наполеон хотел спокойной жизни вместе со своей семьёй — женой и сыном. Мария-Луиза приказала Меневалю не отвечать на письмо. Она боялась, что при сложившемся положении дел это повредит Наполеону. Но всё же добросердечный Меневаль послал ответ, и это был конец.
В этот же день, 16 февраля, как будто услышав последнее слово жены, Наполеон написал Дрюо следующее:
«Отдай
«Наконец он принял решение», — подумал Дрюо.
Но было ли оно окончательным? Через три дня Бертран получил письмо, говорящее о противоположном.
В то утро Наполеон расхаживал по кабинету, нюхал табак, хмурился и сосредоточенно обдумывал что-то. Он позвал секретаря, но тот отбыл с поручением в город.
— Бертран?
Он заглянул в комнату гранд-маршала, но там никого не было. В это время мимо окна, очень изящная в своём зелёном платье, проходила Полина. Она осторожно заглянула в комнату — Наполеон очень не любил, когда его беспокоили во время работы по утрам.
— Полетт! Заходи. Ты сегодня рано.
Действительно, Полина в эти дни вставала рано. Не желая ничего пропустить, она наблюдала за работами на бриге.
— Да, Наполеон. У меня всё хорошо.
— Если так, моя дорогая, — он поцеловал её, — тогда ты поможешь мне написать письмо. Меня все покинули.
— Как пожелаешь, мой король. — Она была польщена и обрадована.
Он усадил её в своё кресло и начал диктовать, расхаживая по комнате. Полина, сосредоточившись и даже слегка нахмурив брови, медленно записывала.
«Генералу князю Бертрану, гранд-маршалу двора Портоферрайо, 19 февраля 1815 года.
Граф Бертран, я намереваюсь отправиться в Марчиану в середине июня или начале июля. Мы должны...»
Полина подняла свои изящные брови: «Не так быстро, Наполеон». Он бросил на неё резкий взгляд — никто не имел права перебивать его.
«Мы должны закончить необходимые работы к апрелю и подготовить дома для мадам Мер, княгини, графини Бертран и губернатора. Комиссии, состоящей из одного из придворных, посыльного Бернотти и — кого бы ещё? — капитана Гваланди, будет предложено выбрать дома и снять их на июль, август и сентябрь. Составь и покажи мне счета на все ремонтные работы, какие необходимо осуществить. Я буду находиться...»
— Помедленнее, пожалуйста.
— Ты должна писать быстрее.
«Я буду жить в Мадоне. Нужно будет убрать кухню, расположенную у задней стены часовни. Для кухни подойдёт обычный деревянный сарай. Ещё мне нужно три дома: один — для штаба, другой — для конюхов и третий — для гвардейцев (я хочу взять с собой не менее 50 человек). Мои старые апартаменты вполне подойдут, если будет расширен мой кабинет. Из него должна быть видна дорога. Все эти дополнения очень важны, поэтому пусть составят и представят мне смету работ».
— Тебе понравится Марчиана, Полетт.
— Это всё?
— Это всё, моя дорогая, — он просмотрел письмо. — Спасибо тебе. Ты пишешь лучше меня.
— Это ни о чём не говорит, — Она подошла к окну и остановилась. — Наполеон? — мягко произнесла она, не поворачивая головы.
— Что, моя дорогая?
Она повернулась и посмотрела ему прямо в лицо, во взгляде — ни тени страха.
— Наполеон, я думаю, ты боишься.
Он нахмурил брови, но всё же он никогда не мог позволить себе быть суровым с Полиной.
Она подошла к нему вплотную и прошептала на ухо:
— Оргон.
— Замолчи, — проговорил он. — Нужно подождать.
Приехав во Флоренцию,
Кемпбелл направил донесение британскому посланнику. Оно было прочитано мистером Куком, заместителем государственного секретаря, только что приехавшим из Вены. За ужином этот высокомерный выскочка категорично дал понять полковнику, что страхи его беспочвенны.«Когда вы вернётесь обратно на Эльбу, — сказал он, — можете сообщить Бонапарту, что в Европе о нём совсем забыли и более никто и не вспоминает».
У полковника Кемпбелла отлегло от сердца. «Я очень волновался, — пишет он, — по поводу возможных планов Наполеона и кажущейся непредсказуемости его поведения, однако после замечаний мистера Кука я начал осознавать, что значительно преувеличивал опасности. Ранее я считал возможным его побег к Мюрату, если последний начнёт военные действия против союзников...»
После визита к врачу, через день или два, полковник поехал в Лукку, где на каждом углу ожидал встречи с Полиной. Не встретив её там, он был весьма разочарован.
Между тем с каждым днём гвардейцы всё чаще ударялись в бахвальство. Уже ни в одной таверне острова никто не удивлялся их байкам, разве что молоденькие девушки, которым ещё не доводилось встретиться с ними. Старший сержант Иоахим теперь «убил» то ли шесть, то ли семь мамелюков, а число побед сержанта Гавана, этого соблазнителя женщин, достигло вообще неимоверной цифры.
В казармах же гвардейцы вели буйные разговоры о будущем. Пону с семьёй было разрешено гулять по крепостному валу. По вечерам они любили сидеть на террасе над Морскими Воротами и слушать разговоры солдат в караульной. Больше всего ему нравились рассказы коротышки капрала из Марселя, который затмевал остальных своими воображаемыми стратегическими планами и склонностью к художественным преувеличениям. «Когда Джуалини был на дежурстве, — пишет Пон, — я отказывался от посещения театра — и ничего не терял». Однажды вечером он был «крайне удивлён», услышав, что гвардейцы обсуждают, в первый раз за всё время пребывания на острове, своё возвращение во Францию. Хоть и было выдвинуто более двадцати всевозможных планов и путей возвращения на родину, но никто из присутствующих не упомянул о дороге через Прованс, где императору пришлось пережить столько угроз и оскорблений. Для гвардейцев эта «отвратительная область» была своего рода пугалом. Капрал Джуалини не согласился ни с одним из планов, подкрепляя своё несогласие вескими доводами. Потом он завладел всеобщим вниманием. «Вы все не правы, — начал он. У него был сильный и высокий, казалось, проникающий в душу голос. — Я расскажу вам, как это должно случиться. Император публично заявляет о своём намерении снова захватить Египет. Эти господа из Тюильри очень рады, они смеются над нами. Хорошо! Дан сигнал к выступлению. Мы садимся на корабли. Хорошо! Наш император не дремлет. Все готовы принять нас и помочь. Хорошо! (Каждый раз при слове «Хорошо!» раздавался удар, будто капрал ударял миской по столу). На Мальте мы набираем ещё больше провизии и запасов — да, захватываем один или два корабля, по надобности. Хорошо! (Лёгкие усмешки). Мы высаживаемся на берегах Дуная — выше или ниже по течению — какая разница? Хорошо! (Громкие смешки). В Константинополе уже осведомлены о наших планах. Они делают вид, что не замечают нас. Вроде бы там никто ничего не знает и не видит. Хорошо! Плотным строем, с развевающимися знамёнами мы движемся вперёд. Хорошо! Греки стремятся присоединиться к нам, этого же хотят модцаване и сербы.
Хорошо! (Всеобщий громкий смех). Венгры только того и ждут, чтобы подняться против австрияков. Вы ведь знаете, что венгры и австрияки — это как огонь и вода, как... как наш император и полковник Кемпбелл! И вот венгры уже восстали и присоединились к нам. Ну что? (В этот момент раздался такой шум, будто поднялся бунт). Наша армия разрастается, продвигаясь вверх по Дунаю. Хорошо! Но это ещё не всё. Польская армия, как родная сестра нашей армии, движется маршем из Варшавы — навстречу с нами. По сигналу обе армии соединяются у стен Вены. Хорошо! Вена окружена, она в осаде. Она пала — и вот она опять наша. Хорошо! А от столицы Австрии до Парижа мы дорогу знаем — найдём её с завязанными глазами. Хорошо! И вот мы в Париже. Господа из Тюильри сматываются, а жители Парижа кричат: «Да здравствует император!» ВОТ ТАК!»