Наполеон

— Быстро! — крикнул он посыльному. — Ля Муш! Письма!

Фелука привезла ответ Меневаля на письмо Бертрана от 28 января. В этом сострадательном, но осторожном послании, написанном несколько слащавым стилем, старый слуга императора сообщал изгнанникам правду. Он советовал им больше не ждать императрицу и её сына, ибо она порвала с Францией и в настоящее время является пленницей своего отца и союзников. Он также сообщал, что она может получить Парму, как это и было ей обещано по договору, но даже если ей и разрешат поехать туда (что весьма сомнительно), она должна будет отправиться в путь без сына. Король Рима в таком случае остаётся заложником в Вене. Конец письма звучал ободряюще, хотя и помпезно:

«Императрица от рождения была наделена теми качествами, которые, безусловно, позволили бы ей с должным уважением относиться к Франции, если бы природа, в придачу к этим качествам, наделила её большей твёрдостью характера. Необычные обстоятельства связали воедино её судьбу с судьбой великого человека. Эти узы были самым жестоким образом расторгнуты эгоцентричным холодным расчётом политиков. Это случилось тогда, когда император более не внушал страха. Все те промахи, которые допустила императрица, должны быть, несомненно, вменены в вину тем, кто сделал её всего лишь инструментом проявления своей ненависти и осуществления мести. Я глубоко уверен, что император никогда не осудит женщину, которой оказал честь, женившись на ней, которая подарила ему много счастливых дней и которая стала матерью его нежно любимого сына. Боюсь, что с течением времени простые французы, не зная о том, как тяжело ей приходилось в различных ситуациях, могут поддаться искушению и обвинить её во всех бедах. Но, по моему мнению, она заслуживает снисхождения. Поэтому оставьте гнев для тех, кто ускорил её падение».

Это откровенное сообщение было весьма ценным для Бертрана, который, не зная обстоятельств, много месяцев ругал Марию-Луизу как только мог. Но послание предназначалось Наполеону. Бертран подумывал о том, чтобы не показывать ему письмо, но Наполеон уже взял его в руки.

— О, Боже! — уже в который раз пробормотал Бертран.

— Письмо от Меневаля, ваше величество, — сообщил он и поспешил выйти. Он закрыл дверь не полностью и встал рядом, в маленькой комнатке, весь обратившись в слух. Глядя на море сквозь миртовые ветви, он удивлялся самому себе: ну зачем он приехал на Эльбу?

Вдруг до его слуха долетел ужасный крик, в котором было всё — и ярость, и горькое сожаление: «Бертран!»

Не двигаясь, он продолжал смотреть на море.

Наполеон, метаясь взад и вперёд по комнате и неистово колотя кулаками в грудь, чувствовал, как отчаяние и ярость овладевают его сердцем: «Вот какова награда за пристойное поведение и спокойную жизнь! Ради этого я отослал с острова Марию Валевскую! Меневаль прав».

Даже сейчас Наполеон ни в чём не обвинял Марию-Луизу. Но он пылал непримиримой ненавистью к её притеснителям — старому коварному отцу, Бурбонам, всем этим напуганным, плетущим заговоры королям. «Итак, — мысленно сказал он себе, — они отобрали у меня жену и сына, да? Бог свидетель, я поеду и заберу их сам!» Он направился к двери. Вполне спокойный теперь, он позвал:

— Бертран!

— Ваше величество?

— Скажи Дрюо, что этим утром я буду осматривать корабли. В одиннадцать часов.

— Да, ваше величество.

Глава 14 ЗАМЫСЛЫ НАПОЛЕОНА

История повторяется. Кому-то трудно поверить в то, что Троянская война началась из-за жены Менелая [48] . Историки, не принимая всерьёз бедную Елену, пытаются объяснить конфликт «экономическими причинами». Пусть так. В душе Наполеона боролись разные чувства: гордость, негодование, любовь к Франции, стремление к справедливости, — но в то утро только мысли о Марии-Луизе и сыне, подобно желанию Менелая вернуть Елену, свели воедино все нити судьбы. Вот почему корабли вышли в море.

48

Жена Менелая. — Имеется в виду Елена Прекрасная, в греческой мифологии жена спартанского царя Менелая. Её похищение троянским царевичем Парисом послужило поводом к Троянской войне.

Несколько часов Наполеон провёл, осматривая «Инконстант», «Этуаль» и «Сен-Эспри» (торговое судно из Генуи, реквизированное по приказу Наполеона для пополнения флота. На бриг «Инконстант», который, будучи вновь окрашенным, весь сверкал, и «Этуаль» грузили запасы воды и продовольствия, а орудия, мушкеты и боеприпасы перевозили туда ночью.

Британский вице-консул месье Ричи расхаживал около кораблей, как будто занимаясь обычными делами, и помешать ему в этом было очень трудно. Торговец маслом месье Матта тоже бродил возле причала — если в этом нет ничего преступного, так почему бы и нет? — и придирчиво косился на те ящики, которые вызывали у него наибольшее подозрение. По свидетельству офицеров Наполеона, в это утро император был, как прежде, энергичен, проницательный взгляд его замечал каждую мелочь. Так, на бриге можно было разместить только четыреста солдат, и то при очень большой скученности, поэтому он хотел знать точно, сколько человек поместится на каждой палубе, где и чем они будут питаться и где будут находиться отхожие места. Пришлось провести несколько экспериментов с группой моряков, чтобы уточнить интересующие его сведения. Корабельному плотнику поручили смастерить новые полки для мушкетов. Он приказал Дрюо представить ему план всех палуб и проследить за тем, чтобы каждый солдат знал, перед тем как поднимется на борт, где он должен устроиться сам и сложить своё снаряжение. Итак, сомнений больше не было. Благодаря умникам из Парижа и Вены в нем вновь проснулся великий солдат, неутомимый и полный энергии, готовый к самым решительным действиям.

К концу этого дня торговец маслом полностью уверился в том, что цель поездки — Франция. Он принял решение отплыть на рыбачьей лодке на следующее утро.

Вечером того же дня бриг «Инконстант» встал на якорь у границ гавани. А ночью (23-го числа) случился один из тех непредсказуемых эпизодов, которые поворачивают ход истории. Вскоре после полуночи, освещённый яркой луной, появился английский военный корабль «Партридж», возвращавшийся, вероятно, из Генуи или Ливорно. На нём зажгли опознавательные огни, и кораблю разрешили войти в гавань. Стало ясно, что капитан корабля не знал ни о каких приготовлениях, так как корабль прошёл прямо в залив и встал на якорь под прицелом орудий фортов. Но всё же во всей этой ситуации таилась величайшая опасность, ибо совсем близко от него находился заново окрашенный британский бриг. При свете дня на «Партридже» конечно же заметили бы его и попытались узнать, в чём дело. С фортов о прибытии «Партриджа» доложили Дрюо, а Дрюо — Наполеону. Полина, услышав о том, что произошло, тихо спустилась вниз — подслушать.

Император сразу же проснулся и был готов действовать быстро и обдуманно. По его решению капитана Ади и полковника Кемпбелла, если он был на корабле, следовало арестовать, как только они сойдут на берег. Но Наполеону не хотелось начинать и без того рискованное предприятие схваткой с англичанами, возможно, с единственными друзьями, которых он уважал.

— Когда сядет луна? — спросил он.

— Около четырёх, ваше величество.

— Отлично. Около пяти «Инконстант» выйдет в море.

— В каком направлении, сир?

— Ни к каком. Бриг будет дрейфовать поблизости, держась вне основных путей и наблюдая за гаванью. Скажем, что на нём проходит обучение новая команда. Дрюо!

— Да, сир?

— Я хочу, чтобы гвардейцы устроили новый сад на известном тебе месте, с этой стороны форта Стелла. Пусть начнут копать на рассвете. Дай им несколько деревьев шелковицы. Бертран?

— Ваше величество?

— Капитан Ади сойдёт на берег утром. Я должен увидеться с ним. Но если там Кемпбелл, скажи, что я сильно простудился. Ты его увидишь. Если на борту Кемпбелла нет, узнай точно, когда он вернётся. Хорошо?

— Хорошо, сир.

Княгиня Полина, которая подслушивала на ступенях лестницы, крадучись поднялась к себе наверх.

Незадолго перед рассветом «Инконстант» проплыл мимо «Партриджа». Это никого не удивило — единственный корабль Наполеона часто выходил в плавание. Начальник гавани посчитал, что бриг направился в Лонгоне для ремонтных работ.

В пятницу, 24-го числа, в девять утра капитан Ади в сопровождении нескольких англичан, приехавших посмотреть на остров и на императора, подплыли на шлюпке к берегу и высадились. Вдоль берега сновали туда-сюда маленькие рыбацкие лодочки. Несколько человек трудилось над покраской и оснасткой «Сен-Эспри». Торговец маслом месье Матта, проходя по пристани мимо капитана, снял шляпу. Его просто распирало от секретных сведений, которые ему удалось собрать. И он мог бы сказать капитану (он даже подумывал об этом), что император намерен совершить бросок во Францию, но не сказал ничего. И вот почему. Он считал, что англичане находятся в сговоре с Наполеоном, иначе он не мог себе объяснить отсутствие полковника Кемпбелла в течение этой, до предела насыщенной событиями, недели. Поэтому он решил отложить свой отъезд, чтобы ещё понаблюдать за поведением английского корабля.

Капитан Ади и его спутники стали подниматься вверх, в город. Капитан — добродушный и беззаботный моряк, — как многие из его собратьев-офицеров, чувствовал личную симпатию к Наполеону. Но это не помешало бы ему выполнить свой долг, если бы он узнал от торговца маслом о серьёзных намерениях императора.

Но капитан, ничего не подозревая, продолжал разгуливать по улице, пока остальным англичанам показывали их комнаты в гостинице. На площади он встретил мадам Бертран, которая что-то покупала. Ей как англичанке нравились все офицеры военно-морского флота его величества, и капитан не был исключением. Из разговора с нею капитан понял, что император подхватил сильную простуду и, кроме того, очень обеспокоен. «Бедняга, он в отчаянии от недостатка средств. Вы знаете, возможно, у него совсем нет денег. Положение очень серьёзно. Ну разве это не позор?» И капитан Ади согласился с нею.