Народ

Во Франции есть немало местностей, где право крестьянина на землю обосновано прежде всего тем, что он ее создал. Я говорю без всяких иносказаний. Взгляните на выжженные солнцем, бесплодные холмы южной Франции и скажите, пожалуйста, чем была бы эта земля без человека? Право на землю здесь коренится в самом труде земледельца, чьи неутомимые руки день за днем дробили камни и приносили на их место хоть немного чернозема; оно – в труде виноградаря, который на своей широкой спине таскал с подножия горы землю на свой осыпающийся участок; оно – в покорности и терпеливом труде его жены и подростка сына, которые тащили соху вместе с ослом… Тяжело смотреть на это зрелище! И природа вознаградила их труды. Крохотный виноградник прилепился между двумя голыми скалами; каштан, выносливое и неприхотливое дерево, обхватил корнями камни за отсутствием земли. Ей-богу, можно подумать, что он питается одним воздухом… Как и его владелец, он продолжает жить, несмотря на вечный голод. [85]

85

Я виден это своими глазами, когда в мае 1844 года ехал из Нима в Пюи через Ардеш, местность настолько бесплодную, что людям пришлось самим создавать здесь решительно все. От природы донельзя неприглядный Ардеш стал ныне цветущим благодаря их труду, хотя даже в мае сохраняет оттенок суровости, впрочем придающий ему еще больше очарования. Нельзя сказать, что вилланы получали здесь землю от сеньора, уже по одному тому, что никакой земли здесь не было. Тем больше резали мне глаза возвышавшиеся на холмах развалины черных башен, владельцы которых столько веков собирали дань с народа столь бедного, столь достойного похвал, всем обязанного самому себе! И с тем большим удовольствием останавливался в долинах мой взор на скромных крестьянских хижинах, сложенных насухо из собранных в полях камней Вид у этих домиков неказистый, сумрачный, садики при них – убогие, чахлые, страдающие от недостатка воды, но аркады, поддерживающие дома, крылечки, лестницы с широкими ступеньками придают этим жилищам свой, особый стиль Был как раз сезон сбора коконов; в это время года, когда мотают шелк, нищая страна производила впечатление богатой. В каждом доме можно было увидеть в тени аркады молоденькую мотальщицу, которая, нажимая ногой на педаль станка, перематывала пряжу, похожую на нити чистого золота, и улыбалась, не пряча красивых белых зубов… (Прим. автора.)

Ним – главный город департамента Гар на юге Франции.

Пюи – главный город департамента Верхней Луары на юго-западе Франции.

Ардеш – департамент на юго-западе Франции, местность гористая и бесплодная.

Да, человек создает землю. Так обстоит дело и в менее бедных странах. Не забывайте этого, если хотите понять, почему крестьянин так любит свое поле, какие чувства оно внушает ему. Подумайте, что в течение ряда веков его предки поливали эту землю своим потом, зарывали в нее усопших, хранили в ней свои сбережения, свою пищу. Они отдавали земле себя целиком, тратили на нее все свои силы; с нею были связаны все их помыслы и надежды. И крестьянин инстинктивно чувствует что это – его земля, и любит ее, как живое существо.

Он любит ее; чтобы приобрести еще клочок, он согласен на все, даже на временную разлуку с нею: если надо, он эмигрирует, уезжает далеко. На чужбине его поддерживают думы о земле и память о ней. Как по-вашему, о чем мечтает странствующий савойский торговец, присев отдохнуть на камень у ваших дверей? О клочке земли, засеянном рожью, о лунке, который он купит, вернувшись в родные горы. Правда, для этого понадобится лет десять… [86] Все равно! Эльзасец, чтобы через семь лет купить приглянувшийся ему участок, закабаляет себя, рискует жизнью в Африке. Бургундка, чтобы расширить виноградник на несколько футов, отлучает своего ребенка от груди чересчур рано, идет кормить чужого… «Быть может, ты помрешь, сынок, – говорит отец, – но коли выживешь, то у тебя будет земля!»

86

Leon Faucher. La colonie des Savoyards `a Paris. – «Revue des Deux Mondes», novembre, 1834, IV, 343. (Прим. автора.)

Какая жестокость, какие бесчеловечные слова, неправда ли? Но вдумайтесь в их смысл, прежде чем осудить того, кто их произносит. «У тебя будет земля!» Это значит: «Ты не будешь наймитом, которого могут выгнать в любой день и час; тебе не придется закабалять себя за кусок хлеба, ты будешь свободен!» Свободен! В этом великом слове заключено достоинство человека. Без свободы все лучшие свойства его души – ничто.

Поэты часто говорят о гипнотической силе воды, о наваждении, грозящем неосторожному рыбаку. Гипнотическая сила земли куда опаснее. Велик ли участок или мал, он неизменно кажется его собственнику недостаточно большим, ему всегда хочется округлить свои владения. Он убежден, что не хватает лишь самой малости: вон той полоски, (вон того клина… Его вечно мучает искушение прикупить землицы, заняв для этого денег. Рассудок твердит: «Копи для этой цели, но не занимай!» Однако копить чересчур долго, и тайное желание шепчет: «Займи!» Но сосед, человек опасливый, не склонен одалживать деньги, хоть залогом является участок, не обремененный долгами и не являющийся предметом тяжбы. Сосед боится: а вдруг отыщется наследник – какая-нибудь женщина или подопечная сирота, чьи претензии будут признаны первоочередными (таковы наши законы). Что тогда останется от залога? Поэтому он не решается ссудить деньги. Кто ж это сделает? Местный ростовщик или стряпчий, наторевший в законах и разбирающийся в делах крестьянина лучше, чем он сам, хранящий у себя его документы на землю. Этот выжига знает, что ничем не рискует, и охотно, «по дружбе», одалживает (а сам говорит, что лишь отыскал заимодавца) нужную сумму за семь-восемь – десять процентов в год.

Возьмет ли крестьянин эти роковые деньги? Его жена обычно придерживается мнения, что делать этого не следует. Дед, будь он жив, тоже отсоветовал бы. Предки, исконные французские крестьяне, наверняка не стали бы занимать деньги. Терпеливые и скромные люди, они рассчитывали лишь на собственные сбережения: медяки, сэкономленные на пище, монетки, вырученные в базарный день и той же ночью прибавленные к другим монеткам, хранящимся в зарытой в погребе кубышке (как подчас водится и теперь).

Но нынешний крестьянин уже не таков: у него кругозор шире, он служил в солдатах, был участником великих дел и привык верить, что можно свершить невозможное. Покупка земли для него все равно, что сражение: он идет в атаку и не отступит. Это его битва при Аустерлице, [87] он выиграет ее – не без труда конечно; он это знает, он и не то видывал при старом режиме.

87

Аустерлиц – местечко в Моравии, под которым 20 ноября 1805 г. Наполеон I разбил русско-австрийские войска, что помогло ему победоносно закончить кампанию.

Если он храбро сражался, когда ему грозили пули, то разве дрогнет он, борясь за землю? Придите до рассвета, вы уже застанете в поле и его, и всех домочадцев, включая только что родившую жену, которая еле волочит ноги. В полдень, когда даже скалы трескаются от зноя, когда даже плантатор дает своим неграм передышку, этот добровольный раб не отдыхает. Посмотрите на его пищу, сравните ее с пищей рабочего: последний и в будние дни питается лучше, чем крестьянин по воскресеньям.

Этот человек способен на героические подвиги; он решил, что сила его воли может одолеть все, даже время. Но он не на войне. Время нельзя одолеть, оно беспощадно: долг все растет, а 'силы крестьянина все убывают. Борьба продолжается. Если земля приносит, скажем, два франка, ростовщику надо отдать восемь. Это все равно, что бороться одному против четырех. Чтобы уплатить проценты за год, надо работать четыре года.

Немудрено, что французский крестьянин, этот весельчак, любящий песни, нынче не смеется и не поет. Немудрено, что он угрюм и мрачен: ведь земля разоряет его. Когда вы дружески приветствуете его, при встрече, он и не взглянет на вас, только поглубже нахлобучит шапку. Не спрашивайте его, как пройти, если он и удостоит вас ответом, то может указать направление, противоположное тому, в каком вам надо идти.

Крестьянин ожесточается, характер его портится; в наболевшем сердце не остается места для доброжелательности. Он ненавидит богачей, ненавидит своих соседей, ненавидит всех и каждого. Одинокий на своем жалком клочке земли, словно на необитаемом острове, он дичает. Необщительность, прямое следствие нужды, крайне затрудняет борьбу с нею, мешает ему ладить с другими крестьянами, которые могли бы стать его друзьями, сообща вызволить его из беды. [88] Но он скорее умрет, чем обратится к ним за помощью. Что касается городских жителей, то они не стремятся к общению с этим нелюдимом и даже боятся его: «Крестьянин-де злобен, сварлив; быть его соседом небезопасно». Зажиточные люди все чаще и чаще избегают селиться в деревне; они проводят там несколько месяцев в году, но не живут оседло; постоянное место их жительства – город. Поле деятельности, таким образом, остается за деревенским ростовщиком, за местным нотариусом, который выпытывает все тайны и наживается на них. «Я не хочу больше иметь дело с этим народом, – говорит землевладелец, – пускай все улаживает нотариус, я полагаюсь на пего. Пускай он сам сдает мою землю в аренду, кому захочет, а потом рассчитывается со мною». И нотариус кое-где становится единственным арендатором, единственным посредником между крупным помещиком и крестьянами. Это большая беда для них. Стремясь избежать зависимости от помещика, обычно довольно сговорчивого, согласного на отсрочки и довольствующегося обещаниями, крестьянин попадает из огня в полымя: его хозяином становится представитель закона, делец, которому вынь да положь деньги в назначенный срок.

88

Об артелях я буду говорить ниже. Что касается экономических выгод и минусов мелкой собственности, то их обзор не входит в мою задачу. См. об этом в трудах Гаспарена, Пасси, Дюро-Деламаля и др. (Прим. автора.)

Гаспарен Пьер – литературный критик, с которым переписывался Мишле.

Пасси Ипполит (1793–1880) – французский экономист. В 1848 г. – министр финансов.

Дюро-Деламаль Огюст (1777–1857) – французский историк и географ.

Недоброжелательное отношение крупного землевладельца ›к крестьянам поддерживается благочестивыми особами, навещающими его жену. Обычным лейтмотивом их сетований является «материализм» крестьян. «Что за безбожный век! – сокрушаются они. – Эти люди погрязли в земных заботах! Они любят одну лишь землю – вот вся их религия. Они поклоняются только навозу своих полей!» Жалкие фарисеи! Если бы земля была для крестьянина просто землей, он не покупал бы ее по такой безумно дорогой цене, не подвергал бы себя таким лишениям из-за нее, не питал бы таких иллюзий. Вы – люди умные, вас не поймаешь в такую ловушку; хоть вы отнюдь не материалисты, но умеете высчитать с точностью до франка, какую прибыль даст зерно или вино с такого-то участка. А крестьянин не ограничивается подобными расчетами; он дает волю воображению, он поэтичнее вас; у него, а не у вас преобладает духовное начало. В земле, где «вы видите лишь грязь и навоз, он видят клад, более драгоценный, чем золото: это – свобода. 'В свободе – залог всех добродетелей; кто в кабале – тот поневоле порочен. Семья крестьянина, превратившегося из батрака во владельца участка, смотрит на себя иными глазами, ценит себя больше, и вот она уже не та: она собрала со своей земли не только зерно, но и урожай добродетелей. Трезвость отца, бережливость матери, трудолюбие сына, целомудрие дочери – разве все эти плоды свободы являются материальными благами? Какая цена за них может быть чересчур дорогой? [89]

89

Крестьянина не оставляют в покое… На него клевещут вслед за попами художники неокатолического направления, эта бездарная порода средневековых плакальщиков, умеющих только лить слезы о прошлом и подражать ему. Оплакивают исчезнувшие здания, что же касается людей – пусть себе помирают с голоду! Как будто главное достоинство старинных построек – не в том, чтобы напоминать о людях, создавших их и оставивших на них отпечаток своей индивидуальности! Крестьянин для этой братии – только разрушитель. Любая старая стена, снесенная им, любой камень, вывороченный его плугом, кажутся им невознаградимой потерей.

Ревнители старины, любящие повторять: «Мы – люди верующие!» – если вы таковы на самом деле, то признайте: разве не с помощью веры защитил французский народ в не столь давние дни [90] свою свободу, а с нею – свободу всего мира, от этого самого мира? Вы любите твердить о рыцарстве былых времен… Разве не были рыцарями, в полном смысле этого слова, наши крестьяне-солдаты? Говорят, что Революция уничтожила знать; как раз наоборот, она создала тридцать четыре миллиона по-своему знатных людей. Дворянин-эмигрант бахвалился славой своих предков; крестьянин, участник легендарных побед, мог бы ответить ему: «Я сам себе предок!»

90

Подразумевается эпоха революции конца XVIII в.

Наш народ, благодаря своим великим делам, стал знатным; Европа осталась не знатной. Но нужно всерьез подумать о том, как сохранить эту знатность: она в опасности. Крестьянин, попадая в кабалу к ростовщику, не только разоряется, но и нищает духом. Если несчастный должник боится встретить кредитора и прячется от него, озираясь и трепеща, много ли мужества сохранится в его душе? Во что превратится поколение, выросшее в страхе перед евреями-банкирами, живущее под вечной угрозой 'Конфискации имущества, наложения на него ареста, продажи его с молотка?

Надо изменить законы – необходимость этого очевидна как с политической, так и с моральной точки зрения.

Если бы вы были немцами или итальянцами, я сказал бы: «Посоветуйтесь со знатоками законов; надо лишь соблюдать нормы гражданского права». Но вы – французы, вы – не просто народ, а народ, олицетворяющий принцип, великий политический принцип. Его надо защитить любой ценой. Этот принцип должен жить. Живите же, во имя спасения мира!

Если по уровню промышленности Франция на втором месте в Европе, то по числу крестьян-собственников, бывших солдат она вышла на первое, Ни у одного народа со времен Римской империи не было такой мощной основы. Вот почему Франция – и гроза, и оплот всего мира, вот почему на нее смотрят и со страхом, и с надеждой. Ведь это она выставит в грядущем армию, если нахлынут варвары.