Наш дом стоит у моря

В тачке уже никто не сидел. «Студебеккер» наш, поскрипывая, громыхал по булыжникам, и мне казалось, что он устал не меньше нашего.

И Ленька теперь уже не шел сбоку, а тащил «студебеккер» вместе со всеми. Тащил его молча, все время смотрел себе под ноги, как будто что-то потерял.

Среди взрослых в порту на воскреснике оказалась и Зинаида Филипповна, Ленькина классная руководительница. Она отвела моего брата в сторонку и долго беседовала с ним с глазу на глаз:

— Подумай, Леня, чэм ты встрэтишь отца. Подумай…

Потом к ним подошел Коля Непряхин. Я не слышал, что говорил Коля Леньке, но он, наверное, тоже советовал «подумать».

И вот Ленька идет, думает. И еще он, наверное, думает о девчонке, которую он не взял сегодня на воскресник. О той Сосульке думает.

На следующий день рано утром мы с братом выкатили «студебеккер» со двора к садику. Вчера, прежде чем разойтись, все ребята договорились снова пойти в порт. Занятия? Занятия подождут. Как сказал Витька Гарапиля, никуда не денутся.

Присели мы, значит, с Ленькой на бортик «студебеккера» и стали ждать.

Первым пришел Мамалыга. С книжками под мышкой.

— Привет!

— Привет, — отозвался Ленька и покосился на книжки.

— Знаешь, Лёнь… — Мамалыга переминался с ноги на ногу и колупал ногтем борт «студебеккера». — Я бы пошел, Лёнь, честное слово. Но у нас сегодня диктант. По русскому… А потом дроби объяснять будут. А, Лёнь?

— Топай, — небрежно сплюнул на траву Ленька. — Топай на свой диктант. «Группа слов, связанная между собой по смыслу, называется предложением». Ха!

— Ты не обижайся, Лёнь, — продолжал колупать бортик Мамалыга. — Я ведь, если надо…

— А ну, не ломай тачку! — оборвал его Ленька. — Топай. Топай давай на свой диктант.

— Так я пойду… это… — Мамалыга потоптался еще немного и ушел. — Пока.

— Будь здоров и не кашляй! — не выдержал я и крикнул ему вслед: — Топай!

— А ты сиди, — одернул меня Ленька. — Сиди и не чирикай.

Мамалыга ушел, и сразу же появился Витька Гарапиля со своей коляской. В коляске лежал портфель.

— Привет, Леньчик! Что, еще никого нет?

— У них сегодня диктанты, — угрюмо отозвался Ленька. — Ты вот что, Витек, ты давай тоже в школу. Там сегодня и дроби и диктанты. А за то, что пришел, спасибо.

Гарапиля удивленно посмотрел на Леньку.

— Шутишь? Ну-ну… Ведь сам же вчера агитировал?

— Иди, Витек, иди, — упрямо повторил Ленька. — Тебе же лучше будет. Иди, слышишь?

Гарапиля ничего не ответил. Он присел рядом с нами и заскрипел своей коляской, укачивая портфель, словно ребенка:

— Баю-баюшки-баю, я на школу наплюю…

Ленька усмехнулся, подумал, и, перехватив у Гарапили коляску, тоже пропел:

— Баю-баюшки-бай-бай, дома будет нагоняй…

Гарапиля тоже усмехнулся и, в свою очередь, опять перехватил коляску из Ленькиных рук, наморщил лоб: что бы такое придумать в ответ? Но едва он раскрыл рот, как из-за угла показался дед Назар и направился прямо к нам.

«ФИЛОФОРА»

Брюки у деда Назара заправлены в резиновые сапоги. Голенища сапог подбиты синей байкой и вывернуты наружу. Дед шагает вразвалочку, по-морскому, но шаг у него широкий, так что нам с Ленькой приходится семенить рядом с ним.

Идем молча. Жесть-жесть, жесть-жесть, — шуршит брезентовая роба у деда под мышками, и кажется, будто она у него в самом деле выкроена из жести.

За всю дорогу дед только и обронил:

— Ты, Санька, мог бы и дома остаться.

Это в мой-то адрес.

— Ага, — быстро согласился я, продолжая семенить рядом. Сами, значит, в Хлебную гавань, а я чтобы во дворе торчал, да? С Мишкой и Оськой Лаокоона стерег? Не выйдет!

А Гарапилю дед прогнал. Витьку портфель выдал. Дед увидел портфель в коляске и сказал Гарапиле, как отрезал:

— Дуй в школу. А ты, Леонид, со мной пойдешь. В Хлебную гавань. Дело есть.

Ленька, конечно, сразу, без единого слова согласился и даже не спросил, что за дело. Гарапиля тоже было увязался вслед за нами — коляску он оставил в садике — и прошел уже почти квартал, когда дед Назар вдруг обернулся:

— Кому сказал, в школу! Ну!

Пришлось Гарапиле дать задний ход.

Вот и Хлебная. Пусто в гавани. А наш «Альфонс» по-прежнему торчит одиноко в левом углу.

Теплые деревянные причалы пахнут смолой, рыбой и дынями. Но вот потянул ветерок справа, куда мы повернули вслед за дедом, и все перебил густой, терпкий запах йода.

Прямо перед нами возвышалась на причале зеленая гора влажных водорослей. Тут же стояли две полуторки и грузчики в высоких резиновых сапогах, раздетые до пояса, вилами набрасывали водоросли в кузовы машин.

Мы остановились у водорослей. Дед выдернул пучок и дал понюхать Леньке:

— Вот это и есть филофора, из которой йод варят. Черпаем мы ее на Вилковской банке. Два рейса в день — десять тонн.

Я тоже потянулся носом к пучку влажных водорослей в дедовой руке:

— Из этого йод добывают, да? Это для фронта, для раненых, да? А где же ваш пароход?

Дед посмотрел на меня как-то совсем уже сверху вниз и ничего не ответил. Отряхнув руки, он сказал Леньке:

— Теперь пошли на судно.

Мы обогнули полуторки, и у причала за горой водорослей я увидел наконец судно. Небольшое суденышко с рыбацкий дубок.

Мы зашли с носа, и название его — большие белые буквы — оказалось почти на уровне моей головы. Такие буквы, прямые, строгие, без всяких выкрутасов, я уже запросто мог читать. И я прочел:

— «Фи-ло-фо-ра».

«Филофора»? Гм, странное название для морского корабля», — подумал я, но сказать об этом деду не решился.

Внизу, на палубе, копошились два человека. Согнувшись в три погибели, они ползали вокруг лебедки. Две спины: одна — узкая загоревшая, с выпирающими, как у осетра, позвонками; другая — широкая, в промасленной майке. Майка на этой спине была вся в дырочках одинакового размера. Как будто в спину выпалил разом целый взвод солдат.

— Тот, в майке, механик наш, Заржицкий, — объяснил дед Леньке. — А который похудобее и помоложе, боцман, Демьян. Вот и весь экипаж. Матросов у нас нет. Матросом теперь ты будешь.

Вслед за дедом мы перешли по трапу на «Филофору». Остановились у лебедки, и дед спросил:

— Ну как, ребята, тянет?

Спины выпрямились.

— Душу она из меня тянет, Назарыч, — пожаловался механик и вытер вспотевшее безбровое лицо.

Это был толстый, страдающий от жары дядя. На голове у него десяток слипшихся волосин. На нас с Ленькой он не обратил никакого внимания. Зато боцман, тот обратил. Сразу.