Наш дом стоит у моря

И в это время из дота вышел Буздес:

— Да, да, молодой человек, есть подозрение, что наша Адель — ровесница Парижской коммуны.

«ЙОДОВОЗЫ, ЙОДОВОЗЫ НЕСЧАСТНЫЕ!..»

Раннее утро. Кустарниками, через полянки, я иду парком к старому доту. Штаны я подкатал, чтобы не замочить, а вот рубашка на плечах уже намокла от росы.

Сквозь листву пробивается солнце. Роса блестит в лучах, переливается изумрудными каплями. Зеленые мухоловки бесшумно порхают в кустах, склевывают росу, пьют. Роса на траве, на листьях и даже вон на той паутине, что похожа на мишень, какие вешают в тире. В центре мишени — в десятке — серый паучина.

Обхожу паука сторонкой. Мышей не боюсь, собак не боюсь, а вот пауков… Впрочем, с этим паучишкой я бы разделался в два счета — стоит только выломать хорошую дубинку, — но нужно торопиться: Буздес уже, наверное, давно снял с двери дота замок и принялся за дело. А я тут буду за пауками гоняться. И потом, сегодня мы еще должны идти в Отраду за красной глиной: у нас уже почти ничего не осталось, израсходовали мы ее за эту неделю.

Только обошел я паука сторонкой, как вдруг вижу, под кустом в примятой траве темнеет что-то продолговатое металлическое. У меня дух захватило: «Шмайсер?»

Я сломя голову бросился под куст. Ничего подобного — кусок обыкновенной водопроводной трубы. Я разозлился: «Опять не то!» — схватил трубу и со всего маха развалил все-таки паучье гнездо.

Иду дальше. Иду, а сам по сторонам зорко посматриваю. Я специально вот уже неделю хожу по утрам к нашему доту не аллейками, а напрямик, через поляны. Я помню, как румыны грелись тогда, весной, здесь на солнышке и шмайсеры их валялись в стороне.

Иду я и мечтаю: «Вот найду немецкий автомат, кокну дельфинчика пудов так на пять, — эти поросята каждый раз под вечер барахтаются у скал под нашим дотом. («Жабры чешут, — говорит Буздес и вздыхает. — Столько мяса, столько рыбьего жира пропадает, Шура! Вот при вашей комплекции ой как необходим рыбий жир!») Вот кокнем мы с Буздесом такого поросеночка, посмотрим, как тогда Ленька заговорит. А то он совсем нос задрал в последнее время. У Демьяна своего, наверное, перенял эту дурацкую привычку. Вчера например…»

Да, совсем забыл, вчера я узнал про Леньку такое!..

Вернулись мы вчера с ним домой, как обычно, почти в одно и то же время. (Мы с Буздесом всегда заканчиваем работу в то время, когда «Филофора» проходит внизу, под нашим дотом, в Хлебную гавань, возвращаясь после второй ходки на Вилковскую банку. «Филофора» нам служит вместо часов.)

Мама была на работе. Гарий Аронович с Ирмой у себя в цирке — завтра у них открытие сезона.

Так вот. Умылись мы с Ленькой на кухне, перекусили на скорую руку и, так как оба здорово устали, отправились спать.

Я первым нырнул под одеяло. Лежу, значит, и наблюдаю, как раздевается мой братишка. Похудел он. Щеки ввалились, ребра торчат точь-в-точь как у меня. И в ямки у ключиц тоже по целой кружке воды можно залить, такие глубокие. А вихор на голове по-прежнему торчит. Торчит вихор. Но не поливает его больше мой Ленька заваркой. И спит без платка. И у зеркала по утрам больше не топчется — некогда. Да и вообще забыл он про ту Сосульку. Всего лишь один раз ходил Ленька к школе (а после того воскресника прошла уже почти неделя). Отпросился как-то у деда на часок и пришел.

Только не побежала к нему через дорогу Сосулька. Весело болтая со своими подружками, она прошла мимо и даже глазом не повела в Ленькину сторону. А ведь видела, что он стоит, ждет. Обидно мне стало за брата. Я чуть было не выскочил из-за угла и не вышиб ногой из ее рук портфелик, которым она помахивала. Но потом сдержался, решил не вмешиваться.

Я вспомнил про этот случай возле школы и приподнялся на кровати:

— Лёнь, хочешь научу тебя бенгальский огонь делать? Хочешь?

Ленька натянул свежую майку на свои ребра и промолчал.

— Лёнь, — говорю я, — знаешь, какие мы с Буздесом фигуры успели сделать за эту неделю? — Я облокотился на подушку и начал загибать пальцы. — Три звезды. Огромные. Одну чертову мельницу, десять римских свечей…

— Шел бы лучше твой Буздес на завод, — хмуро перебил меня Ленька. — Начинял бы там порохом снаряды, раз у него специальность такая. А то выдумываете там всякие фигли-мигли… Чертова мельница…

Я задохнулся от обиды:

— А вы!.. А вы — йодовозы!.. И вообще, если у тебя плохое настроение, я лучше с тобой и разговаривать не буду!

— А я и не прошу, чтобы ты со мной разговаривал. Спи, — отвечает Ленька, а сам чистую рубашку натягивает.

— Куда ты, Лёнь? — снова приподнялся я.

— Ты спи, спи. Я ненадолго, — буркнул Ленька и, погасив свет, вышел.

Я вскочил в сандалеты: «Куда же это он на ночь глядя?» — и быстренько натянул штаны и рубашку.

Ленька уходил в сторону улицы Чижикова. Он, видно, знал, куда идет, — шел быстро и ни разу не обернулся. Я почти бегом следовал за ним на расстоянии.

Неожиданно Ленька свернул в один из дворов на незнакомой мне улице.

Зеленые деревянные ворота. Над воротами тусклая лампочка. Я вошел в длинный темный подъезд. На ощупь, вдоль стены, прошел его, остановился у входа во двор и увидел Леньку.

Посреди двора стоял маленький покосившийся столик. Рядом с ним были врыты в землю полторы скамейки: одна — целая, от другой только подпорки остались. Ленька неподвижно сидел на столике и смотрел куда-то в угол. «Чудеса в решете, — недоумевал я. — Что ему здесь нужно?»

Двор молча смотрел на Леньку своими окнами. Иногда в каком-нибудь окне включали или гасили свет — светомаскировки ведь уже не было, — и казалось, что двор подмигивает моему брату. Но Ленька не обращал на эти подмигивания никакого внимания. Он сидел и, не отрываясь, смотрел в сторону тех двух окон, что светились на втором этаже в углу, возле пожарной лестницы.

Потом Ленька слез со столика, медленно пересек двор и, забравшись по пожарной лестнице до уровня второго этажа, замер.

Свет из окна падал на него. Снизу мне хорошо было видно, как он напряженно всматривался в эти окна, и мне даже показалось, что он разговаривает сам с собою.

— Фью-ить! — чуть слышно свистнул Ленька. — Фью-ить!

К окну никто не подходил. Еще с минуту постоял он на лестнице и стал медленно спускаться вниз.

Я бросился назад, в темный подъезд, прижался к стенке.

Ленька прошел в двух шагах от меня и не заметил.

Я не бросился вслед за ним на улицу: я побежал к пожарной лестнице. И я совсем не ахнул от удивления и не свалился вниз, когда поравнялся с окнами на втором этаже. Никого другого я и не ожидал увидеть.

Прямо передо мной, забравшись с ногами на диван, сидела Сосулька. На коленях у нее лежала раскрытая книга. Но Сосулька не читала. Она задумчиво мусолила во рту кончик карандаша и смотрела в окно отсутствующим взглядом. Так обычно смотрят в глубокую воду или в чистое небо, когда на нем ни облачка.