Наш корреспондент

Серегин вместо ответа выпустил из рук ветку, за которую держался, и пополз вниз. Достигнув дна, он козлом запрыгал с камня на камень. Сзади стучал подковами тяжелых сапог лейтенант. Выйдя из ущелья, они действительно нашли бережок — и довольно широкий. Своенравная река протекала когда-то у самой горы и трудолюбиво нанесла к ее подножию столько голышей и песка, что разлив не смог затопить этих отвалов.

Серегин и лейтенант быстро пошли по этому старому руслу. Изредка им приходилось обходить ямы, наполненные зеленоватой водой, и озерца. Однажды им преградило путь огромное дерево, лежащее поперек русла. Должно быть, вода давно принесла сюда этого лесного великана: ствол был с одной стороны полузанесен песком, могучие корни обросли седыми космами. Почему-то дерево напомнило Серегину потонувшего боцмана.

Гора справа все высилась над ними крутым, густо заросшим склоном. Но теперь на кем стали появляться плешины, огромные камни, торчавшие клыками из его массива. И вот, будто прорвав непрочный покров из мягкой земли и растений, выперлись каменные пласты, угрожающе нацеленные в одну сторону, острые, как зубья пилы. У основания пластов плескалась мутная, пенная вода. Хотя поток и не подходил вплотную к скалам, где образовалась заводь, все же от его мощного движения на поверхности заводи время: от времени пробегала крупная рябь.

Увидев эту картину, лейтенант продолжительно свистнул. Серегин молча стал снимать снаряжение.

— Вы что, — испуганно спросил лейтенант, — уж не плыть ли хотите?

Серегин засмеялся.

— Нет, просто хочу отдохнуть.

Он расстелил плащ-палатку, расстегнул шинель и сел, вытянув внезапно занывшие ноги. Лейтенант лег на гальку, уже побелевшую под лучами солнца.

— Да-а… — пробормотал лейтенант, — положение, как в старой сказке: прямо пойдешь — топором поплывешь, налево пойдешь — до цели не дойдешь, направо пойдешь — костей не соберешь. Вот и выбирай.

— А кроме, как направо, итти некуда, — отозвался Серегин, прислушиваясь к тому, как наполняется истомой натруженное тело.

Лейтенант снял шинель, схватил валявшуюся неподалеку длинную кривую ветку и побежал к заводи. Держась поближе к скале и вытянув перед собой ветку, он вошел в воду. Серегин с любопытством следил за ним. Пробудилась надежда, что, может, и не придется лезть на гору. Лейтенант ступал осторожно. Вода доставала ему чуть выше щиколоток. Но вдруг он пошатнулся, отступил назад и вонзил в воду перед собой свое кривое копье. Ветка вошла глубоко и, видно, дна не достала. Лейтенант пошарил ею в разных направлениях, потом швырнул и плюнул ей вслед.

— Увы, вариант не состоялся! — разочарованно сказал он, возвратившись. — Придется опять переть на гору. Вот ведь что значит тренировка: для альпиниста такая скала все равно, что кочка, — никакого препятствия, а нам — чистое мучение. Хотя, может, вы альпинизмом занимались?

— К сожалению, не занимался, — ответил Серегин.

— А в какой части служите?

— Я корреспондент газеты «Звезда», — ответил Серегин. — А вы в какой?

— Царица полей — пехота, — уклончиво сказал лейтенант.

— А почему вам так срочно надо итти? — полюбопытствовал Серегин.

— Обязан явиться, — так же неопределенно ответил лейтенант.

— Вы в гражданке кем были?

— Школьником. Как после школы призвали на действительную, так и пошло. В финской, правда, не участвовал. Ну зато в этой войне — почти с первого дня.

— Что ж, вы и после войны в армии останетесь?

— Обязательно! — убежденно ответил лейтенант и тотчас добавил извиняющимся тоном: — Но вы не подумайте, что я такой воинственный. Совсем наоборот. Я войну считаю величайшим злом. Нет, нет, — поспешно добавил он, заметив, что Серегин хочет что-то сказать, — я не пацифист, и я прекрасно понимаю, что такое эта война, которую мы сейчас ведем. Ведь не мы ее начали. А в нашем народе какое отношение к войнам? Если бы, допустим, до нападения на нас Гитлера кто-нибудь, — хотя бы и профессиональный военный, скажем, генерал, — публично заявил, что он любит войну и хочет воевать, да его бы сразу связали и отвели в милицию, а то и в сумасшедший дом. Я уверен, что и после этой войны будет такое же отношение… И как можно любить войну? Я уже не говорю о жертвах, о калеках и сиротах, о разрушениях. Но знаете, чего мне еще жалко? Человеческого труда. Ведь одна наша армия за несколько месяцев столько земляных работ сделала, что хватило бы на канал Волго-Дон. А начнись завтра наступление — бросят все эти блиндажи, траншеи, ходы сообщения, землянки, и никому они не будут нужны, и ни для какого полезного дела их не приспособишь. Напротив, после войны еще надо будет трудиться — засыпать их. Это только земляные работы. А вооружение! Взять какую-нибудь бомбу, — сколько народу трудилось, чтобы ее сделать: и литейщики, и токари, и слесаря, и взрывчаткой ее начиняли, и железнодорожники ее везли… И вот взорвалась она здесь, в горах, и никого не убила, и даже не ранила, как это часто бывает, только шум произвела. А стоит она очень больших денег. Вот я и думаю: если бы весь этот труд и средства обратить на полезные дела, как можно было бы улучшить жизнь человеческую! Если б втолковать немцам, — дескать, им есть прямой расчет из всех средств, что идут на войну, выделить мелкую сумму на приобретение веревки для петель Гитлеру, Круппу и прочим, кто войну затеял, а все остальное обратить на строительство домов для бездомных, заводов для безработных, на хлеб для голодных. Они, конечно, рано или поздно это поймут, да только когда мы им это на кулаках растолкуем… Собственно, с чего я начал? Я ж вам хотел что-то сказать. Да, вспомнил! Я человек мирный, войны не люблю, поэтому и останусь после войны в армии…

6

Серегин остервенело — даже в коленке хрустнуло — тряхнул ногой. От подошвы оторвался и шурша покатился вниз большой ком грязи. Нога сразу стала непривычно легкой. Он уперся ею в корневище и замахал другой ногой. Но грязь упорно не стряхивалась. Пришлось сделать из ветки «чистик».

Склон был настолько крут, что опадающая листва не удерживалась на нем, почва была голая, и ничто не мешало ей налипать на сапоги пудовыми комьями. Мало того, что эти комья гирями висели на ногах, — они не давали возможности твердо ступать, упереться, нога превращалась в тяжелую, неуклюжую култышку. И через каждые три-четыре шага надо было останавливаться, чтобы очистить сапоги да, кстати, и немного отдышаться.

В одну из таких остановок Серегин ехидно спросил пыхтевшего по соседству лейтенанта:

— Так, говорите, для альпиниста такая горка не препятствие?

— Чорта едва! — яростно ответил лейтенант. — Альпинист, он с какой почвой дело имеет? Камень — все равно что асфальт, а лед и снег — это не хуже паркета! В худшем случае — альпийский луг, всякие эдельвейсы и ромашки — это ж ковер! Давайте сюда альпиниста с его тяжелыми башмаками на шипах — и он пристанет к этой горе, как муха к липучке! Нет, только многострадальная пехота способна преодолевать такие препятствия. Обидно, что это никак не учитывается, — хоть бы нашивки ввели за пролитие пота. Да в крайнем случае хоть бы заметку в газете дали: сегодня лейтенант такой-то совершил героическое восхождение на грязевую горку. Присутствовавший при этом наш корреспондент задал отважному грязелазу ряд вопросов…

— Во-первых, я совсем не замечаю у вас скромности, — заметил Серегин, — а во-вторых, вы еще не совершили восхождения. Но так и быть, когда вы влезете на вершину, обещаю дать об этом информацию для ближайшей стенной газеты.

— Хорошо, но имейте в виду: если у вас есть вопросы, задавайте их сейчас. На вершине я не смогу вам отвечать: у меня все лицо будет залеплено грязью.

— Посмотрим, посмотрим, — сказал Серегин, — вы лезьте. — И сам энергично подтянулся, держась за ветку.

В тишине леса, нарушаемой лишь их шумным дыханием да шорохом ветвей, послышался еще один звук, прерывистый и низкий, как гудение басовой струны. Они подняли головы. Низко над горами пролетала девятка «юнкерсов».

— На Туапсе пошли, — сказал лейтенант. — Вот, сволочи! Там уж и бомбить нечего: одни развалины остались.

На вершину выбрались такими измученными, что даже курить не хотелось. С обрыва они увидели петлю потока и заводь, от которой начали восхождение; определили, куда им надо спускаться. Лейтенант показывал Серегину будто бы хорошо видимые отсюда дорогу на перевал и самый перевал, но Серегин увидел только полого поднимающиеся холмы и вдалеке — гору, над которой висело маленькое светлое облачко. Созерцая этот мирный солнечный пейзаж, они услышали, как далеко за горами гневной скороговоркой забормотали зенитки, как тяжело завздыхала колеблемая взрывами земля.

Не задерживаясь на горке, путники спустились в долину и там устроили небольшой отдых. В молчании съели по бутерброду, запили водой, которая оказалась в фляжке запасливого лейтенанта. В воздухе опять загудело. «Юнкерсы» возвращались.

— Слушайте, лейтенант, ведь их было девять? — возбужденно спросил Серегин.

— Девять, — ответил лейтенант, поднимая голову. — Сбили! — радостно закричал он. — Двух сбили. Ай молодцы зенитчики!

Они вскочили на ноги.

— Пошли, пошли! — заторопился Серегин.