Наследник

свернул толстую тетрадь в трубку, сунул в карман и с опаской поглядывая на спавших Машу и

Василия, осторожно вышел из квартиры. Дверь в котельную, куда направился Виктор, была еще

закрыта, знакомый ему с детства старый истопник Тихон еще спал. Виктор долго, но негромко, боясь

обратить на себя внимание, стучал в эту дверь. Ему хотелось, чтобы этот стук слышал только он сам и

старый Тихон. Наконец послышались тяжелые шаги и хриплый кашель. Тихон, не торопясь,

поднимался из подвала. Он отодвинул задвижку и отворил дверь. Увидев Виктора, приветливо

улыбнулся:

— Батюшки-светы! Витька Маркиз! Заходи дорогой, заходи, гостем будешь...

— Ты меня извини, дядя Тихон, за такой ранний визит, — говорил Виктор, опускаясь вместе с

истопником в котельную. — Я сегодня опять уезжаю, хотел что-нибудь узнать о матери... Может,

видел ты ее, разговаривал с ней в последнее время...

Они опустились в котельную и сели за самодельный дощатый столик, покрытый старой

"Вечеркой", на которой стоял жестяной чайник с остывшим за ночь чаем, такая же кружка и блюдце с

несколькими кусочками сахара.

Тихон закурил, помолчал и вздохнул:

— Я ее часто видел, скучала она по тебе... Собиралась поехать навестить, да вот, видишь, не

привелось...

Слушая Тихона, Виктор приоткрыл дверцу котла и задумчиво глядел на гудящее там яркое пламя.

Потом быстро вытащил из кармана свернутую в трубку тетрадь и бросил ее в огонь. Прикрыв дверцу

котла, повернулся к Тихону и сказал:

— Извини, дядя Тихон, что разбудил в такую рань.

Старик махнул рукой.

— Да будет тебе, Витя. Ты скажи-ка лучше, как с квартирой-то будет? Не отберут?

— Да нет, не должны, — рассеянно ответил Виктор, думая совсем о другом... а в сущности зачем

она теперь мне?

— Ну ты не глупи, малец, — нахмурился Тихон. — Здесь твой отцовский дом. Понял? Москва она,

брат, всегда Москва...

Виктор попрощался со старым истопником, быстро вбежал по крутым ступеням лестницы и

остановился на пороге котельной, облегченно вздохнув полной грудью, подставил разгоряченное

лицо свежему предрассветному ветерку.

* * *

Собирая вечером в дорогу вещи, Виктор снял со стены портрет Георгия Николаевича и Анны

Семеновны и, упаковывая их в чемодан вместе с альбомом и папкой с пожелтевшими письмами и

мандатами, сказал:

— Отец и мать должны быть с нами!

— Конечно, — ответила Маша, — и этот зверь тоже, — показала она пальцем на большого

плюшевого Мишку, который сидел на пуфике и глядел на них грустными глазами.

Маша взяла его на руки и потрепала за мохнатое ухо:

— Тебе здесь, дружок, одному делать нечего. С нами тебе будет лучше...

* * *

Виктор Дружинин лежал на верхней полке и смотрел на быстро проносящиеся мимо верстовые

столбы, медленно плывущие вдали леса, поля, деревушки. Внизу пили чай и негромко беседовали

Маша и Василий.

Поезд шел с большой скоростью, вздрагивая на стрелках и оглашая окрестность протяжными

тревожными гудками. В стремительном перестуке колес Виктору явственно слышалось: "На-след-ник

, "На-след-ник", На-след-ник"... Это слово с тех пор, как он прочитал дневник Анны Семеновны, не

давало ему покоя. Радостный крик ее души не мог победить в нем чувства ревнивой и горькой обиды.

На кого, он и сам того не ведал...

Убаюкивающий перестук колес постепенно терял для него навеянный тяжелыми думами смысл.

Виктор впервые за последние дни и ночи забывался в тревожно-чутком полусне. Поезд шел на

Восток.

* * *

Был зимний солнечный воскресный день пятьдесят первого года. Виктор и Маша проводили его у

Татьяны Михайловны и Арменака Макаровича Погосьянов. Хозяину дома в этот день исполнилось

семьдесят. Читатель, очевидно, помнит, как в суровые октябрьские дни сорок первого Георгий

Николаевич Дружинин уговорил их уехать в эвакуацию с его заводом. С тех пор и жили они в том

небольшом сибирском городке. Как и многие другие заводчане, они жили на квартире в деревне

неподалеку от городка. Летом Арменак Макарович ездил на работу на велосипеде, а зимой — на

"рабочем поезде" из трех вагонов, который курсировал здесь утром и вечером по специально

протянутой узкоколейке.

Виктор и Маша любили бывать у них в избе.

— Я здесь чувствую себя, как в родном доме, — сказал однажды Маше Виктор, — только в глаза

Татьяны Михайловны смотреть нет сил, они у нее, как неподвижные лесные озера.

— Ты прав, — грустно сказала Маша, — а когда она смотрит на портрет Гургена, я готова реветь

белугой.

* * *

Их единственный сын, закадычный друг Виктора Гурген, погиб в последние дни войны под

Берлином. Эта трагическая весть потрясла Татьяну Михайловну и Арменака Макаровича. Она

надолго слегла в больницу, а он за несколько дней поседел, как лунь и все ночи проводил у ее

больничной койки. Виктор тоже очень тяжело переживал гибель своего лучшего друга и долго не мог

осмелиться навестить стариков. Когда, наконец, решился на это, он опустился на колено перед

Татьяной Михайловной и со слезами на глазах произнес: Мама Гургена — моя мама. Если не

возражаете, я теперь буду Вас так называть. Можно? — Она погладила его по голове, потом прижала

к груди и прошептала: — Спасибо тебе, сын мой, у тебя благородное сердце, недаром наш Гургенчик

любил тебя, как родного брата.

* * *

Перед обедом Виктору захотелось пробежаться на лыжах.

Справа тянулся густой хвойный лес, а слева, до горизонта, сверкала голубыми и золотистыми

солнечными зайчиками снежная равнина. Он шел на лыжах и поглядывал на покрытые снегом

тяжелые ветви сосен и елей. Вдруг ему вспомнились пушкинские строки: " ...там чудеса; там леший

бродит, русалка на ветвях сидит. ." — Хорошо бы забраться в какую-нибудь лесную избушку на