Наследники

— Вера Ильинишна! Княжна! — заговорил Маров, прижимая руки к жилету. — Я не ищу лишних страданий. На долю каждого отпущено их достаточно. Я не ищу…

Он грустно покачал головой и вдруг переменил тон.

— Моя любовь должна дать мне другое, — восторженно воскликнул он. — Я хочу радости, а не жалости, и, если я принесу кому-нибудь каплю счастья, я скажу себе, что и моя жизнь прошла недаром.

— Да, это так, — сказал Листович и выразительно поглядел на Аню.

Девушка густо покраснела.

— Да о чем же мы говорим? — нетерпеливо крикнула Вера. — Я согласна: мы все мелки, ничтожны и эгоистичны, и мы можем ещё так жить и нам может быть хорошо… Что вы мне доказываете? Повторяю, я с этим согласна. Но я не могу согласиться, что именно так должно быть. Я убеждена, что все мы лучше того, чем сами думаем, только боимся себя и того, что в нас есть лучшего… И скажите мне ещё, где гордость? В чем ложь? В том, что я признаю зло и хочу, чтобы его было меньше, или в том, что я признаю зло и выставляю его, как знамя, наперекор всему, с бесстыдством, которому нет оправдания!

— Княжна! — вскрикнул Листович. — Большая гордость в таком осуждении!

— Да, да, я знаю! — вне себя подхватила Вера. — И мне всё равно. Судите меня, как я вас сужу, но я должна была сказать то, что я сказала. Я бы прибавила ещё… — уже тише договорила она, — но в этом вы уже не поверите мне! Я охотно прибавила бы ещё, что и себя я осуждаю так же горячо, как вас, и себя я… ненавижу… Но вы не поверите, не поверите…

Выражение мучительного стыда пробежало по лицу Веры, она отвернулась и замолчала. Настала длинная и неловкая пауза.

Маров вздохнул и стал ощупывать свои карманы.

— Юрий Дмитриевич! Одолжите папиросочку: свои все вышли.

Александр Петрович присутствовал при разговоре с выражением нескрываемой, даже несколько высокомерной и совершенно искренней скуки. Он не понимал этой впечатлительной, некрасивой и о чем-то страдающей девушки и ему казалось, что из всех присутствующих он один только искренен в своём презрении к этим ненатуральным разговорам.

IX

— Жарко! — говорил Маров, растягиваясь на траве в тени молодой берёзовой рощи. — Поспать бы теперь, да горе в том, что больше 12-ти часов в сутки я спать не могу.

— Этот дурак Дима, пожалуй, не найдёт меня здесь, — тоскливо проговорил князь Андрей, тоже усаживаясь на траву и прислоняясь головой к стволу дерева.

— А зачем вам Дима? — удивлённо спросил Маров.

— Он обещал парочку сельтерской достать и принести. После вчерашнего до сих пор опомниться не могу!

— Хе, хе, хе! — сочувственно рассмеялся Вадим Петрович. — Где же это вы так, князь?

— Да хутор тут один… Отец меня на ревизию посылал. Управляющий, очевидно, мошенник и жена у него похожа на лягушку, но настойки и наливки прекрасные. Я подозреваю, что они меня нарочно… того… Ну, да к чёрту!

Маров продолжал смеяться, и маленькие заплывшие глазки его весело искрились.

— И что же? Всё в порядке оказалось? — спросил он.

— Всё в порядке, — лениво улыбнулся князь. — Ведь вот чёрт, — заговорил он добродушно, закидывая свою красивую голову, — дома сидеть нельзя: сейчас или мать, или отец… Хоть бы к себе позвали, если нужно, а то ко мне в комнату приходят и уж тут от них не скоро отделаешься. Сидели бы у Веры.

— Вера Ильинишна что-то грустна, — заметил Маров.

— Вера меня бесит, — сказал Андрей. — Как вы думаете, вы там с ними часто… выйдет она за Гарушина?

Маров насторожился. От любопытства лицо его дрогнуло, но он овладел собой и ответил совершенно спокойно:

— Трудный вопрос, князь. Особенной симпатии к господину Гарушину княжна не питает. Это ясно.

— Ну, что ещё там… симпатии! Вера дурна и, кажется, уже немолода. Не за таких ещё выходят, если нужно.

— Да… если нужно… — повторил Маров, пытливо вглядываясь в лицо Андрея.

— Счастье Вере! — со вздохом заметил Андрей. — Да она глупа! Она не сумеет забрать в руки его состояние. Куда ей!

Маров молчал. Он глядел теперь в небо, и ласковая усмешка бродила по его жирному лицу.

— А знаете, князь? — наконец, сказал он.

— Ну, не знаю.

— Княжна не пойдёт за Гарушина.

— Как не пойдёт? — встрепенулся Андрей. — А как же долг? Да это что — долг! А вообще, наши дела — швах. Папахен и мамахен не стеснялись, в своё время, мне тоже зевать не приходится… Не я пропущу, они пропустят. Нет, она пойдёт… Разве что она влюблена? В Листовича?

— Листович женится на Ане, — уверенно заявил Маров.

— Аня недурна, — равнодушно заметил Андрей.

— Да, женится, — задумчиво продолжал Вадим Петрович. — И к чему это люди женятся? Глупость одна! Не женитесь, князь!

— Ну, вот! Нашли дурака! — сонно ответил Андрей.

— А как вы думаете? Долго ли? Вот, например, я…

— Что же вы? Разве вы женаты?

— Женат, батюшка, женат. Самым законнейшим образом женат.

— Вот чёрт! А я не знал. А что же ваша жена? Умерла?

— Зачем умирать? Жива! Только мы с ней, так сказать, разошлись характерами. Я на неё не сержусь. Она там где-то, а я вот здесь. Какой я ей муж? Если муж, так корми её. А меня, голубчик князенька, самого люди кормят, и я этим горжусь: значит, не совсем я ненужный человек, ещё годен кое на что. Вот я думаю, князь, что, если бы музыки на свете не было, стоило ли бы жить? Конечно бы, не стоило.

— А ещё холеры боитесь! — напомнил Андрей.

— Привычка, князь! Прижился, приспособился. Умирать страшно, а жить…

— Ничего не страшно! Когда я пьян, я ничего не боюсь. Отчего не боюсь? Потому что не рассуждаю. Не надо рассуждать, тогда всё просто: и жить, и умереть.

— Прекрасная философия! — радостно вскрикнул Маров. — Князь! Вы философ.

Андрей лениво пожал плечами.

— По-вашему и это философия, — сказал он, — а по-моему, так вообще никакой философии нет, а есть одна ерунда.

— Ну, вот! Сам сказал в сад, а сам ушёл, — послышался звонкий голос Димы.

— Принёс? Молодец! — радостно встрепенулся Андрей. — Давай сюда. Меня кто-нибудь спрашивал?