Наваждение

– Прошу вас.

Фотина вошла. В кабинете было относительно чисто. Помещался неподалеку от окна массивный письменный стол с дисплеем и бумагами. Вдоль потолка по периметру шел белоснежный, недавно побеленный, с красивым узорчатым фризом антаблемент.

– Присаживайтесь, – сказал учтиво Степаныч, обходя стол и включая дисплей.

Фотина, немного подумав, присела на краешек кресла перед столом, сдвинув обе ноги вправо, как делают это дамы из высшего общества на светских приемах – вместо вульгарного закидывания ногу-на-ногу. Она не знала, что так поступают дамы. Она сделала это инстинктивно.

Степаныч тоже присел.

Взгляд Фотины упал на именную бронзовую табличку на столе, на которой значилось «К. В. Тютчев». Она подняла глаза на Степаныча. Он оторвался от дисплея.

– Это ваша фамилия? – спросила неожиданно для себя Фотина.

– А? Ах, это … нет, это Костя тут … это Костин кабинет. Костя сейчас в отпуске, ну и мне, по моей загруженности, дозволяется пользоваться. Нет, меня зовут Василий Мережковский, можно просто Вася, если хотите. Вот именно, Вася. Хотите выпить? У Кости всегда большой запас, но тут все время на нервах, поэтому, не буду скрывать, я большую часть запаса употребил. Целый день как в колесе…

Он выдвинул ящик стола и выволок на свет бутылку скотча с красивой этикеткой. Еще пошуровав в ящике, достал он два тамблера, и оба проверил на чистоту, направив их на окно и посмотрев сквозь дно. Фотина сказала:

– Нет, спасибо.

– Ну, как хотите, а я пожалуй, с вашего позволения…

Вася Мережковский налил себе на три пальца, отпил половину, поставил тамблер на стол, и перебрал клавиши под дисплеем. И спросил:

– Как вас зовут?

– Фотина … Фотина Плевако. Фотина Олеговна Плевако.

– Плевако, Фотина … Плевако … Пирогов, Писемский, Пицкер … Плевако. Ага, вот. Фотина Олеговна. Посмотрим … ага. Обеспечение необходимой информацией. Эка у нас терминология! Просто в рожу плюнуть хочется тому, кто ее придумал. Какая-то право шанкровая сыпь на теле русской словесности. Ага. Ну, это Брянцев приложился. Необходимая информация, надо же. Знаем мы эту информацию. Ах, Брянцев, ах, скотина! Но дело свое реально знает, нужно ему должное отдать … воздать … Три тысячи семьсот, как одна копейка. Будто они на дороге валяются. Понятно, как для Брянцева, так это не деньги, у него жена богатая, а вот у трудового, с позволения сказать, народа это вполне могут быть деньги! Вы – мать-одиночка, Фотина Олеговна?

– Да, я … мы с мамой живем. С моей мамой.

– В квартире?

– Да.

– Купленная квартира?

– Отец купил когда-то.

– А где сейчас ваш отец?

– Умер. На севере.

– Полярник?

– Что-то вроде этого.

– Да. Невоспетые герои. Вся история России – сплошные невоспетые герои, Фотина свет Олеговна! Вы работаете?

– Да.

– Где, если не секрет?

– В химчистке.

– О! Это ново. Уж я думал в химчистках только восточный контингент работает. Приятно знать, что в какой-то химчистке работает русская женщина. Не от хорошей жизни, конечно, а все равно приятно. Образование у вас какое? Школу окончили?

– Окончила.

– И после школы сразу на работу…

– Нет.

– Нет?

– Нет, я потом дальше учиться пошла.

– В институт?

– Да.

– И на кого учились?

– На филолога.

– О! Языки знаете?

– Французский. Но не бегло. Давно это было.

Вася Мережковский откинулся в кресле.

– Будьте добры. Не в службу, а в дружбу. Я так устал от нашего мата, от скобарского говорка на улицах и в подъездах, интеллигентную русскую речь нынче мало где услышишь … французский язык, университетский – это как бальзам, право слово, бальзам на душу, Фотина! Не откажите – скажите что-нибудь по-французски. Какие-нибудь строчки из каких-нибудь стихов! Пожалуйста! Умоляю вас!

Фотина подумала немного и сказала:

– Souvent, pour s’amuser, les homes d»'equipage … Prennent des albatros, vastes oiseaux des mers … Qui suivent, indolents compagnons de voyage … Le navire glissan sur les gouffres amers…

– Замечательно! – воскликнул, бодро вскакивая на ноги, Вася Мережковский. – Какая прелесть! Какое звучание! Невероятно! – Он снова опустился в кресло и запрокинул голову. – Ах, Фотина, что сказать, что сказать! Вот сидим мы здесь, в этом казенном сарае, занимаемся черт-те чем. Вы пришли – имевши глупость оставить заявку на информацию, и бессовестный, безжалостный Брянцев тут же вас и припечатал, и дал задолженности вашей ход по инстанциям…

– Я не оставляла заявку…

– А? Ну, это не важно. Может и не оставляли. Это же тоска какая, Фотина! Посмотрите только на это окно – мутное, а за ним дождик серый, влага, влага, сырость, сплин, а еще бывает и холод собачий посреди весны. Какая у нас в Питере весна – своими глазам каждый год видите. А сидели бы мы с вами, Фотина, на какой-нибудь уютной улочке в Париже, в кафе, со столиками на тротуаре. Там каштаны, липы, там даже в пасмурные дни легко дышать, там молодежь веселая, а люди в возрасте мудры и остроумны, хоть и не без доли цинизма. Эх! Какой язык – я, когда слышу французскую речь, Фотина, я теряюсь, я утрачиваю контроль над собою, меня переполняет восторг. Люди, которые говорят на таком языке, не могут быть тоскливыми и унылыми.

Он одним движением стащил с себя галстук, налил себе еще виски и выпил залпом.

– Эх! Ну, что же, Фотина, нужно разруливать этот ваш счет, потому что скоро будет штраф … – он посмотрел на дисплей. – Через неделю как раз и будет. Ровно через неделю. Шестьсот тысяч рублей.

– Как шестьсот тысяч? – испуганно спросила Фотина.

– Вот так. Сволочь этот Брянцев. Хоть бы он предупреждал. Звонил он вам?

– Нет … шестьсот тысяч?!…

– Оно, конечно, инструкция не предусматривает, чтобы предупреждать. Но ведь и запрета на предупреждение нет! Взял бы, как человек, позвонил бы, сказал бы – так и так, есть задолженность, придите и оплатите. А он – вот, сразу, экспедиционный ход, автоматическая эскалация. Скотина. Тварь.

– Шестьсот тысяч…

– Вот представьте себе! Нет у него совести, у нашего Брянцева, нет совсем! Вот скажите – у вас есть, Фотина, средства – заплатить шестьсот тысяч? Есть?

– Нет, – еще больше пугаясь сказала Фотина. – А почему…

– А ему все равно! Он никого не пожалеет! Родную мать продаст в купчинский бордель!

– А что же мне…

– Что же вам делать? Вот, вот об этом он, Брянцев наш, не подумал! А может и подумал, и не посчитал достойным внимания, что, согласитесь, еще хуже. В сто раз хуже. Ведь мы же не частная лавочка. С государственными учреждениями шутить нельзя – у бюрократии чувства юмора нет. Это на Невском заведения стоят одно за другим, да на Гороховой, да на Лиговке – должай хоть миллионы! Ну, отберут имущество в крайнем случае, разденут, обдерут, по миру пустят. Но на этом процесс кончается, несостоятельного должника оставляют в покое, когда с него нечего больше взять. А мы ведь – государственная команда. У нас не так. Сразу суд, сразу срок.

– Срок? Какой срок? – спросила, пытаясь изображать невинность, и испугавшись всерьез, Фотина.

– До десяти лет.

– Почему же до десяти? – бледнея, спросила Фотина. – Почему до десяти?!…

– В рамках борьбы с коррупцией. Да, Фотина, вот они – благие намерения. Ведь борьба с коррупцией призвана ударить по зажравшимся олигархам. Но никогда она не ударит по олигархам, а до простых людей докатывается запросто. Второй штраф через неделю, повестка через три дня после этого, и суд через четыре дня после повестки. Как по маслу.