Наваждение

– Но я ведь не хочу … я ведь готова…

– Заплатить? Из каких средств, Фотина?

– Но ведь сейчас всего три тысячи семьсот…

– Вы, Фотина, Адрианну Евгеньевну в окошечке видели? Вы с нею поцапались? Она вам нахамила? Ну и вот. Среди секретарш у Адрианны Евгеньевны влияние – как Жукова на стройбат. Они ее боятся, как гугеноты Варфоломеевскую ночь. Чтобы вам заплатить долг, нужно назначить день и час приема, а назначает секретарша. И, будьте уверены – Адрианна Евгеньевна имя ваше запомнила, и ни одна секретарша в нашем замечательном учреждении не назначит вам теперь никаких встреч ни с кем! Никаких приемов ни к кому! Иначе Адрианна Евгеньевна ее съест живьем, вместе с костями, только туфли и сережки выплюнет. Никто против нее не пойдет, никогда. Она даже когда в артистическом жюри заседала, всех топила. Перед нею кренделями ходили, кланялись до земли, курьеров нанимали подарки доставлять – всё мимо. Такой она человек позорный. И, смею предположить, господину Брянцеву об этом очень даже известно. Так что придет вам, дорогая Фотина, и письмо со счетом на шестьсот тысяч – через неделю ровно; и повестка в суд через три дня после письма, не сомневайтесь. Через две недели будете вы стоять перед судьей, зная приговор заранее…

– Но что же мне делать!…

– Эх! Эх, Фотина, давно я хотел…

– Это несправедливо! Я ничего такого…

– … показать ведьме этой, что и на нее управа есть. Не волнуйтесь, пожалуйста. Мы все перед вами, Фотина, виноваты – не только Адрианна Евгеньевна, а вообще все мы, соотечественники. Мы позволяем бездушной бюрократической машине топить ближнего, и пальцем не пошевелим, пока нас самих не коснется. Как же, ведь чтобы помочь человеку, спасти человека от позора, нищеты, голода – да просто от неприятностей – нужно поступиться временем, иногда средствами; иногда даже положением собственным рискнуть. А мы равнодушны, жадны, и трусливы. Успокойтесь, Фотина, сейчас я позвоню Брянцеву и мы все уладим. Решительно все уладим. Вот уж действительно – «доколе!» Ну-с, так…

Он выхватил мобильный телефон, будто ручную гранату, улыбнулся конспираторскою улыбкой, и набрал номер.

– Алё! Черт, автоответчик. Ну, не скотина ли этот Брянцев? Хмм. Брянцев? Здравствуй, это Вася Мережковский тебя беспокоит. Есть дело важное, срочное, перезвони мне, как только сможешь. Не вздумай отлынивать, я тебя знаю. Я к тебе домой приду, если что. Понял? Перезвони.

Он отключил мобильник.

– Он перезвонит, – заверил он.

– А что он…

– Пока вам этот самый штраф не прислали на шестьсот тыщ, можно исправить многое, я думаю. Это контрольный момент. Повозиться придется, но исправить можно, и мы исправим. Ну, самое страшное – куплю Брянцеву билеты на «Зенит», он любит. Вот если штраф придет, тогда все. Тогда даже Брянцев ничего не сможет – все на автоматике. Ну, он мне перезвонит, и мы этим займемся. Эх, Фотина! Тошно мне. Жена от меня ушла, понимаешь? Ну я, конечно, вспыльчивый последнее время, раздражительный стал. Чему сие учреждение во многом способствовало. А все равно тошно. Я ведь ее любил, супругу мою. А она всё забрала через суд, всё. И квартиру, и даже картины фамильные. Переход Суворова через Альпы. Мне даже вуатюр пришлось продать, езжу теперь на троллейбусе. Живу вот теперь у друга, и то он косо смотрит уже, ждет, когда же я наконец найду себе жилище. К тому же он гомосексуалист, а с этим народом сама, небось, знаешь как, а, Фотина? Если что где не симметрично лежит, если пылинка на стеллаже, не говоря уж о носках на полу – сразу истерика. Они ведь чистюли страшные и онанисты. Не все, конечно. Но большинство. Вот ведь судьба, а, вот они, пути интеллигенции русской.

Он поднялся, сунул руки в карманы, подошел к окну, посмотрел на дождь.

– А знаешь, Фотина, я ведь когда-то мечтал стать моряком, как Римский-Корсаков. Я очень море люблю. И думаю я сейчас – хорошо бы, вместо этого вот всего … – он вынул руки из карманов повел ими вокруг, идентифицируя кабинет … – вместо дряни этой сейчас плыть куда-нибудь на Карибы … а хоть в Китай, какая разница. Не видеть этих рож унылых, не знать, не думать … – Он снова плеснул в стакан, взял его в руку, обошел стол, и присел на край. – Тебе нравится море, Фотина?

Глядя на него с опаской, она сказала:

– Нравится.

– Должно нравиться. Ты тоже одинокая, как я. Мы оба одиноки, и нам обоим тошно. Ну, дело твое, считай, улажено. А пока что … Понимаешь, я бы с удовольствием пригласил тебя в кафе, или покатал бы, хоть в Сестрорецк, но денег нет совершенно, ваще, никаких. На ту же химчистку вчера одалживать пришлось, представляешь? Срам. Дожил Мережковский, доигрался.

Он пригладил потные волосы по краям головы, отпил из тамблера.

– Ну так, стало быть, прошу я тебя, Фотина – войди в мое положение. Со временем многое может произойти, будет и на нашей с тобою улице карнавал бразильский. У меня дело одно намечается, весьма выгодное. Может, и в Египет мы с тобою съездим на будущий год, к берегам священным Нила, и квартиру купим, и детям твоим, сколько их там у тебя, отдельная комната будет. Но в данный момент … понимаешь, в данный эпохальный, не побоюсь этого слова, момент … несмотря на то, что ты мне очень нравишься, Фотина … ничего, кроме вот этого, не могу я тебе предложить. Уж прости меня, дурака!

Он поставил тамблер на стол, присел возле ее кресла, и положил ей влажную руку на колено. От него сильно пахло потом и перегаром.

При этом Фотина подумала, что еще неизвестно, чем от нее в данный момент пахнет. Она отработала половину смены, таскалась в общественном транспорте, искала, нервничая и путаясь в улицах, нужный адрес, прела, а трусы на ней сегодня синтетические, и блузка тоже, и кто ж теперь помнит, был ли утром употреблен дезодорант, или в спешке, ругаясь с матерью и наставляя сына, забыла она о дезодоранте. Это все ерунда, конечно, потому что никто с этим хмырем спать не собирается, тем более в кабинете. В кабинете – это вообще свинство, блуд худой, только дешевые проститутки совокупляются в кабинетах, наверное. Во всяком случае, только дешевым проститутками такое предлагают. Вот она, Фотина, не проститутка – вот ей никто такого и не предлагал. До сих пор.

Она встала, отодвинув кресло. Правая нога основательно затекла и слушалась плохо.

– Да ты не беги, Фотина, – сказал ей Вася. – Не беги. Ничего страшного. Ты же взрослый человек. Невинность, многообещающие ухажеры, прекрасные принцы – все в прошлом у тебя. Красотой не отличаешься, походка у тебя как у солдата, грудь, скорее всего, висит. А я не самый плохой для тебя вариант.

Он хотел ее обнять, и она почему-то испугалась, рванулась, прихрамывая, к двери, и выскочила в коридор. И пошла к лестнице, и стала спускаться.

За нею никто не гнался. Спустившись на один этаж, она подумала – а может, вернуться? Ребенку нужен отец. Матери нужен муж. (Теще нужен зять, подсказало подсознание, и Фотина, рассердившись, продолжила путь вниз по лестнице).

И только на улице она осознала ужас положения. Шестьсот тысяч? Суд, срок? Вдруг всё это – правда? Ведь теперь Вася не скажет Брянцеву, чтобы тот остановил процесс, подчистил, исправил. Глупости? Да, наверное – скажет тот, кого это не коснулось. Кого и когда в цивилизованной стране сажали в тюрьму за один неоплаченный счет? А может и сажали. Откуда ей знать! Сажали, а остальные, и она тоже, об этом не знают. Есть вещи, о которых знать не хочется.

Шел дождь, а Фотина стояла на тротуаре, без зонтика, нелепо расставив ноги на ширину плеч, и не зная, что ей делать. А вдруг все правда? Вдруг посадят? Это же кошмар. Кошмар, повторила она как заклинание. Кошмар. А Вася может спасти. Вернуться к Васе? Противный он, но ведь это лучше, чем в тюрьме сидеть? А к Васе можно привыкнуть. Или помыть его. Все время ему говорить, чтобы мылся.

Пришла новая мысль – Вася мог все это придумать, просто чтобы с нею совокупиться. Единожды. Блюстителям порядка есть кого сажать: олигархи, преступники, воры, зачем им Фотина? Десять лет тюрьмы за неоплаченный счет? Это реваншизм какой-то. Придумал, явно придумал. Вот ведь подлец. Денег у него нет, видите ли, просит войти в положение.

И она успокоилась. Ерунда. Так не бывает. Тем более – учреждение государственное. Не дураки сидят, пишут отчеты. Государственные работники. Разберутся.

Она дошла по Разъезжей до бывшего Николаевского Проспекта и села там на трамвай без большой уверенности, что едет в нужную сторону. Некоторое время переживала, глядя на запотелые окна. И опомнилась только у Витебского вокзала и станции метро Пушкинская. Явно не в ту сторону поехала. А может и в ту – Фотина плохо ориентировалась в планировке города.

Она вышла, пересекла Загородный, и спустилась в метро. Станцию Пушкинскую она помнила с раннего детства. Мать, Крессида Андреевна, трижды возила ее на детские спектакли в Театр Юных Зрителей, неподалеку отсюда.

5

Она пыталась звонить секретарше, дабы назначить встречу. Пять сообщений оставила в один день, семь во второй, десять в третий. Секретарша молчала. Действительно, наверное, Адрианна Евгеньевна, невзлюбившая Фотину, у них диктатор, и не будет Фотине приема!