Не дрогнет рука

— Вы все-таки приехали? — сказал я, не сознавая, что глупо задавать такой вопрос, раз она уже тут, передо мной.

— Приехала! — торопливо проговорила она, не глядя мне в глаза. — Но только для того, чтобы извиниться, что совершенно напрасно затруднила вас. Все прошло, все улажено. Может быть, вы еще успеете уехать с этим поездом? Мне страшно совестно перед вами. За последнее время я стала такой сумасшедшей. Заберу вдруг в голову какую-нибудь ерунду, мне покажется что-то ужасное. Очень жаль, что я зря вас побеспокоила. Я прошу вас, уезжайте с этим поездом обратно. Ну, не теряйте же времени! Слышите, уже дали сигнал к отправлению.

Бедняжка! Она вся трепетала от сдерживаемого волнения. Видимо, опасение, которое она все еще питала ко мне, взяло вдруг верх над желанием посоветоваться.

— Успокойтесь, пожалуйста. Никуда я не поеду, — уговаривал я ее. — Я приехал увидеть вас, узнать, что с вами и чем я могу вам помочь. Зачем же мне уезжать? Сейчас вы расскажете, что вас мучит, и мы вместе решим, что нужно предпринять. Может быть, мне и удастся избавить вас от тревог.

— Мне ничего не нужно, — упрямо ответила она, все еще не глядя на меня.

— Как не нужно, когда я вижу, что с вами стряслась беда. Посмотрите на себя, вы похудели, побледнели, стали похожи на больную. Скажите, в чем дело? И потом, почему вы не смотрите на меня? Или вы боитесь, что глаза вас выдадут?

Она отрицательно покачала головой и спрятала лицо в мех ворота.

— Идемте! — сказал я. — Здесь холодно, ветер.

— Я никуда не пойду, — отстранилась она от меня, — а вы идите. Я вовсе не хочу, чтобы вы испытывали из-за меня неудобства. Получилось так глупо!.. Не знаю, простите ли вы меня, но больше я уж никогда не затрудню вас. Я ужасно себя ругаю, что поддалась минутному настроению.

— Мне не трудно было приехать, — возразил я, — не стоит об этом говорить. Но идемте же отсюда. Здесь вы вовсе замерзнете.

— Я же сказала, что никуда не пойду! — повторила Ирина решительно. — И, пожалуйста, оставьте меня, не заботьтесь обо мне.

— Чего вы боитесь? — вскипел я. — Я вас зову всего-навсего пройти в вокзал, там хоть ветра нет. Уж на столько-то вы можете, я думаю, мне довериться.

В зале вокзала было пусто. Все, кто ожидал поезда, уехали, а новых пассажиров еще не накопилось.

— Здесь даже тепло! — сказала с удивлением Ирина, оглядываясь по сторонам, и я с благодарностью вспомнил Аграфену Даниловну.

— Садитесь поближе к печке, — предложил я, не зная, как бы лучше ее усадить. Чего бы я ни сделал, чтобы сейчас ей было тепло, уютно и спокойно. — Как там няня Саша поживает?

— Не знаю. Я с ней почти не разговариваю.

— Что так?

— Поссорились.

— Не может быть!

— А вот, представьте себе, может.

— Удивляюсь, как это случилось. Она ведь любит вас больше, чем родную.

— Не нужна мне такая любовь!

— Сомневаюсь, что вовсе не нужна. Конечно, я не знаю, из-за чего у вас получилась ссора, но уверен, что правы были, во всяком случае, не вы.

— Если вы так обо мне судите, зачем вы здесь со мной сидите? — рассердилась Ирина. — Напрасно все же вы не уехали.

— Не сердитесь! Я вовсе не думал вас обижать, но уверен, что няня Саша не может желать вам ничего, кроме добра.

— Но она хочет зла тем, кого я люблю! — почти крикнула Ирина в гневе.

— Во всяком случае, вашим родным няня Саша зла не пожелает, — возразил я. — Может быть, вы имели в виду этого очаровательного Ивана Семеныча Арканова, который так вами интересуется, что позволяет себе даже подслушивать и подглядывать за вами.

Ирина передернула плечами от омерзения:

— Не напоминайте мне о нем. Я его ненавижу.

— Почему же вы не добьетесь, чтобы его выгнали из вашего дома?

— Они не послушаются! Наоборот! Они хотят… — тут голос ее понизился до шепота. — Они хотят, чтобы он был… чтобы я вышла за него замуж.

— А вы?

— Лучше умереть!

— Но чем же он их так очаровал?

— Не знаю, я ничего не знаю! Не спрашивайте меня. — И чуть не со слезами она выкрикнула: — Неужели нельзя ни о чем не спрашивать, не выпытывать, не выведывать всякими способами? С вами нельзя ни о чем говорить без боязни сказать лишнее. То есть не лишнее, — поправилась она, — а что-нибудь такое, что вы можете не так понять, а потом использовать в своих целях.

— Интересно, в каких же таких «своих» целях? — спросил я, смутившись, но не показывая этого.

— А разве вы без всякой цели хотели меня видеть? — спросила она в упор. — Вы думаете, я не вижу, что в каждом вашем слове, взгляде, даже движении есть что-то затаенное. Вот признайтесь честно, что именно заставляет вас интересоваться моей судьбой, иначе я не буду считать вас порядочным человеком.

— Напрасно вы мне грозите. Конечно, я не говорю вам всего того, что думаю.

— Вот видите, — подхватила она, — как же я могу быть с вами откровенной? Какую глупость я сделала, приехав сюда. Что подумают дома? Теперь мне вовсе жизни не будет.

— Вы говорили кому-нибудь, куда едете?

— Нет, только попросила няню, если отец спросит, сказать, что пошла на ночное дежурство. Потом придумаю — на какое. Но если бы вы знали, что она мне на это выпалила. Такую гадость, что я век буду жить, но этого ей не забуду. Конечно, она и сама не верила своим словам, но все-таки…

— Жалко мне вас, — сказал я от всего сердца. — Разве можно так жить? Выходит, что теперь вы совсем одиноки? Хотя, может быть, у вас есть…

Она догадалась, о чем я хотел сказать, и простодушно ответила:

— Нет, никого нет, буквально никого. Раньше хоть подруги были… няня. А теперь я совершенно одна. Не знаю, как дальше… ужасно!

— Ира! Скажите мне, что вас так мучит? Не бойтесь меня, я, как друг, спрашиваю. Для меня очень дорого ваше счастье и ваш покой. И потом я опытнее вас в житейских делах. Может быть, вдвоем мы что-нибудь и придумаем. Если дело только в том, что родители хотят, чтобы вы вышли замуж за этого Арканова, то это в наше время сущие пустяки. Никто вас не может принудить. Наконец, вы же можете уйти в общежитие института.