Нечто

– По приказу.

– Какой ещё приказ?

– Да вот. Раздевайтесь.

– Ты не предлагай это дело, – взвился Михаил Иванович. – Ты что свихнулся? В школе?

– Тут другое. Понимаете, мне приказали прокурор и начальник полиции. Трёпку им задали сверху. Вмешались не в своё дело. Им порядком в посёлке нужно заниматься, а не сказки критиковать. А приказ лёгкий. Плёвый. – Афанасий вытащил руки из – за спины. Хворостина. – Отпороть мне сказали Вас.

Михаил Иванович передёрнул плечами.

– И мужик хотел меня отпороть, а не отпорол, – как бы с сожалением промолвил он. – А ты за что хочешь меня пороть?

– Вы подставили и прокурора, и начальника полиции своим согласованием с ними письма.

– А! – приходя в себя, злобно забормотал Михаил Иванович. – Теперь всё ясно. Я всё понял. Всё понял. Это они подослали мне того мужика, чтобы потрепать нервы. И намёк дали. Бороду прислали. Такие бороды в тюрьмах выращивают. Хворостиной грозят. Деньги хотят из меня вытянуть. У, подлецы. Ты только не говорим им, что я так о них, – застрочил он. – У сволочи. Ты только не говори им, что я так о них.

Пошло, поехало.

– Слушай Афанасий. – Михаил Иванович схватил его за руку. Что за чёрт. У этого руки тоже ледяные. Тепло не чувствуется. Это смутило Ивановича, но ненадолго. Быть поротым ему вовсе не хотелось. – Я тебе денег дам. Только убери хворостину.

– Я честный полицейский.

– Да, какой ты честный. Дерёшь с автомобилистов.

– А пусть не ездят, а ходят.

Трутень наклонился к Осадчему и зашептал на ухо.

– Денег дадите, возьму, но приказ выполню. Они Ваше место проверять будут. Мне нельзя отступать.

– Я твоих детей двоечниками сделаю, – выбросил последний аргумент Осадчий.

– Они за границей учатся, – Трутень улыбнулся. – Разве Вы дотянетесь до Лондона.

Осадчий почувствовал, как в его голову бурно хлынула темень, закачала и потащила на пол.

Очнувшись, он внимательно осмотрел кабинет: чисто, светло, уютно, никакой бороды, работал настольный вентилятор, телефон был на месте. Иванович поверил бы, что спал, но поверить было невозможно, так как все его попытки усесться в кресло вызывали адскую боль. Вначале он подумал, что дело в кресле, но кресло было мягким, словно перина, набитая пухом. Он закрыл дверь, снял со стены зеркало. Оно не лгало. Сомнений не было. Его отпороли.

– Ну, сволочи, – процедил Иванович. – Только кровью, только кровью смою обиду. Я им отомщу. Знаю, как это сделать.

Он около часа пролежал на животе на кушетке, потом, закрыв кабинет, направился в бусугарню, в которой, заглотнув приличный объём пива, предложил мужикам спеть «Эх, ты, барыня, сударыня моя».

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЕ СМЕШЕНИЕ ИЛИ АБДУЛА И ИДЕИ ФАНТОМАСА

Петрович ещё бы простоял возле школы. Воспоминаний было много, но в ушах зашептали: что стоишь. Шагай. Порядок будем наводить в посёлке.

– Точно слуховые галлюцинации, – сказал он. – А может какое – то инопланетное, невидимое существо прицепилось. Сейчас много о них говорят.

Отойдя от школы, Петрович через пару минут оказался возле клуба из крепкого серого камня. Строили его после войны, когда жили хатка к хатке. Гуртом. Весело, Шумно. Плакаты. Знамёна. Пионеры. Комсомольцы. Духовой оркестр. Песня. «Утро красит нежным светом…». Скрипели телеги, груженные камнем. Тарахтела единственная полуторка. Поправляли жизнь, оставшуюся после пекла войны. Мастерили, плотничали, столярничали, токарили, фрезеровали… Бурлила, кипела вдохновенным потоком жизнь. Поднимали обгоревший посёлок с колен и не требовали благодарности, похвалы, считали самой большой благодарностью и похвалой жизнь. Отдыхать умели. Ездили в балки с гармошками, баянами. Пели. Танцевали, выбивали из себя воспоминания о войне. Не хвалились, кто, да где и как воевал, а по – мужицки и по – бабьему толковали, как строить новую жизнь. Набирал посёлок силу добрую и работящую. Исчезали страх, отчаяние… Где разваленное и сгоревшее было, выстраивали дома, магазины. Где земля окопами была перерыта, засаживали парком с сиренью, строили беседки. Не отлынивали ни мужики, ни бабы и ребятишек приучали. На помощь они не тянули. Зато сколько радости и веселья рассыпали. А сейчас одичали. Друг на друге ездят. Потеряли общность. Каждый для себя.

Петрович присел на лавочку, решил. отдохнуть. Вытянул ноги, закрыл глаза. Из клуба рванула такая музыка, что он вскочил.

«Зараза, а не завклуб Хвостов. Музыка днём, и ночью. Да была бы музыка, а то какие – то сбесившиеся барабаны, – Петрович от злости сплюнул. – Молодёжь не отлипает. Пивом захлёбываются во время кино и парни, и девки. А завклубу хоть бы что. И управы на него нет. Наоборот. Рядом с клубом пивной ларёк открыл. Чего только не придумывает. Кто красивее, полуголые шоу. Раньше кружки были, разогнал, теперь шоу. Как обезьяна выкорячивается на сцене. От спиртного не просыхает. Бабы молодые виснут на нём, а он побалуется с одной, потом бросит. Тащит другую. Хвастается перед девчатами: хорошие завязки в городе. Моделью любую сделать может, а они дуры верят. А фильмы?».

Петровича воспитывали на советских фильмах, он до сих пор помнил «Свинарка и пастух», «Кубанские казаки», «Волга – Волга» … Некоторые посельчане шушукались: фильмы создавались под Сталина и последующих за ним вождей. Петровичу было наплевать. Главное, чтоб душа воспринимала и не гадилась. Сейчас время было перестроечное. Он посмотрел на афиши, полыхнул злостью, не было бы в посёлке прокурора и начальника полиции – разнёс бы, но они были и размельчение Хвостова превратилось бы в размельчение Петровича.

– Отхлестать бы Хвостова крапивой, – бросил он.

– Что крапива. Лучше Абдулла.

Опять голос. Петрович взбесился, остыв, подумал, а зачем беситься, врач разберётся.

А в это самое время тридцатилетний Артём Сергеевич Хвостов – парень с лошадиными ноздрями, которые действительно сильно смахивали на лошадиные, так говорили посельчане, развалившись в кресле, потягивал коньячок «Наполеон» в кабинете и мучился поиском прибыльной идеи.

Хвостов знал, что потрясти карманы посельчан, а карманы в основном находились у баб, и заманить в клуб можно было только фильмами с убойной и любовной иностранной начинкой о мужественных мужчинах. Поселковые мужики на доске почёта не шли ни в какое сравнение с ними, а Трутень был просто никчёмном, дворовым участковым, разбиравшим хозяйственные склоки, драки… Фишкой Артёма Сергеевича были фильмы с панельными, страдающими девочками, на них женились миллиардеры в шляпах, на которых западали бабы. Они мечтали и устраивали полный матриархат. Мужики сатанели и очень хотели быть миллиардерами и шли на самые крайние меры. Они покупали вместо шапок, кепок, фуражек, картузов шляпы, но как под шапкой, кепкой, фуражкой, картузом, так и под шляпой находился мужик.

Пророкотал гром. Полосонула молния. Ударил шквальный ветер. Холодом понесло в открытые окна. Сорвался ливень. Продержавшись минут пять, затих.

Послышались шаги. Хвостов посмотрел на дверь. Закрыта. Осмотрелся. Никого. Шаги, раздаваясь всё сильнее и сильнее, приближались.

– Эй, – с пересохшим голосом позвал он. – Кто там?

– Я, – ответили, словно замороженным голосом.

Хвостов покрылся ледяным потом.

Шаги затихли. Хвостов прислушался, облегчённо вздохнул: почудилось. Нет. Артём Сергеевич не почудилось. Жди.

Идея завклуба была простая: хапнуть у посельчан приличный ворох бабок, выбраться из клуба и гульнуть вольным казаком не на российских просторах, мелковато, а на тихоокеанском островке. Остров был выбран, но как выбрать бабки из посельчан.

Промучившись час, забив голову не идеями, а желаниями, он посмотрел в окно. Станция, тепловоз с двумя вагонами, надпись «Интеллектуальный поезд».

– Нужно будет сходить, – буркнул Хвостов. – Посмотреть, что за интеллектуалы.

Захватив коньяк, направился в кинозал.