Неформал

Я его слушаю, верю и не верю. Привык уже, что просто так люди друг для друга ничего не делают, а если и делают, то только для того, чтобы перед другими выпендриться или тебя унизить. Но с другой стороны понимаю: вытащили меня вот эти ребята из такой передряги, из которой я сам бы никогда не выбрался. За просто так вытащили. И отцу все это время помогали за просто так. Че с него взять-то? С него, как и с меня, взять нечего. Нищие мы. Зато вместе. Это я тогда так думал. Не знал я еще, что нам совсем ничего оставалось.

А еще я спросил отца, почему все говорят, что конви – ненормальные, которые только того и ждут, чтобы конец света пришел?

А он волосы мне на затылке взъерошил, улыбнулся и говорит:

– Это они боятся, что Господь свергнет этого ихнего наипервейшего и всех на свой суд призовет. А нам-то чего боятся? Мы об этом каждый день молимся: «Да приидет царствие Твое и да сбудется воля Твоя…» Тогда же царствие придет не это – от князя тьмы, а Божие! Наше. Где добро победило! Там не будет этих твоих… как их…. ираид и ромбергов…. Там только те будут, кто сердцем чист, а душою – светел. Понял?

Я, конечно, не все понял, но говорил он так, что верить хотелось. Не так, как Ираида или даже Натали там или Ромберг. Он говорил так…. С верой и с любовью…

В общем, понял я тогда, что есть на свете человек, который меня любит. А еще, оказывается, есть Бог. И это, наверное, Он меня сюда привел, потому что если бы не Шварц этот со своим чемоданом, то отец меня, наверное, никогда бы и не нашел. Оказывается, у конви в БНБ свой агент был.

А я вот еще подумал, потом уже, правда, намного позже: а что заставило меня этот чемодан перепрятать? Не хотел я, чтобы дурь на улицу попала или все-таки в глубине души жадность была? До сих пор понять не могу. Мне бы очень хотелось, чтобы первое. Но все-таки иногда думаю, что и второе там тоже было… Это я потом только понял, что Бог и грехи наши и даже зло попускает, чтобы мы к Нему пришли, и что реально: «Пути Господни неисповедимы». Но это уже потом было. А в тот день я был просто счастлив, как щенок какой-нибудь, который, наконец, свое логово нашел.

Я потом про Кутузова, ну про дядю моего двоюродного Анатолия стал отцу рассказывать, думал, ему это интересно будет, а он даже слушать меня не стал.

– Даже не называй, – говорит, – при мне этого имени, слышать не могу. Иуда!

Оказалось, что это он тогда на нашу семью донес, что родители православие исповедуют. Ему даже премию за это дали. Вот только не спасла его эта премия от инвалидности…

Ели мы в тот день, наверное, раза два, а что ели – не помню. То есть вообще не помню, неважно было. Мы говорили, говорили. И даже в карауле и то шепотом переговаривались, хотя, наверное, нельзя было. Я отцу про Маришку рассказал, и что вытащить ее из централа хочу, тоже рассказал. А он отмахиваться не стал, понял, что у меня все серьезно, только головой покачал и попросил, чтобы я один туда не совался, он мне поможет. А еще он сказал, что завтра с утра мы к отцу Евлампию пойдем, там меня причастить можно будет и благословение на освобождение Маришки попросить. Если отче благословение даст, значит, точно все будет хорошо.

– А вдруг не даст? – спрашиваю я отца.

А он и отвечает:

– Ну как не даст, замучают ведь девчонку. Нет, мы и так сходить можем, но если с благословением – это все равно, что гарантию получить. Отец Евлампий – он такой. Его благословение много значит. А может, и подскажет чего полезного.

Ночевали мы в комнате отца: маленькая такая сырая каморка. Все вещи собрали, рюкзак я сам упаковал. Признаться, вещей-то было – кот наплакал. Лаймер Длинного разбился в этой потасовке в лесопарке, так, кое-какая одежка, туалетные принадлежности, пара фонарей – один мой, второй мне отец дал, да нож Джокера, который я в рюкзак сверху положил. Отец на полу лег на пенку туристическую, не раздеваясь, а я на дощатом топчане. Он быстро уснул, а я долго-долго уснуть не мог, все переваривал, думало том, что днем произошло, да и вчера тоже, ну и о завтрашнем дне тоже думал. На отца смотрел. А тот спал тихо, не храпел, а когда я пошевелился и рукой о деревянную головку кровати ударился, он проснулся моментально, фонарь включил и сразу сел, словно и не спал совсем. Привычка, еще с тюрьмы. А потом он понял, что это всего лишь я, и сразу же опять уснул. Ну через какое-то время и я задремал. Если бы я знал, что дальше будет, я бы, наверное, совсем не спал.

….Проснулся я от того, что от стены шел шорох, словно по ней что-то ползет. Я фонарик включил, чтобы посмотреть, что это такое, и обомлел: по стене пластиковый прямоугольник лезет. На ножках.

Робот!

Он, наверное, в щель у потолка пролез с той стороны, где тоннели пустые. А еще слышно, что за стенкой кто-то возится.

Ну я как заору, а потом двинул по роботу кулаком, только гель этот в разные стороны брызнул! Отец подскочил, увидел гадость эту и тоже как заорет:

– Беги, Шурыч! Рюкзак хватай, тапки в руки и пошел-пошел! – а сам уже в коридоре. Наша комната крайняя была, за стенкой уже никого не было. Ну он в темноте по коридору метнулся. Я – за ним. Там на середине коридора сигнализация была. Отец рычаг вниз дернул, сирена завыла, и сразу освещение аварийное включилось. Я по-первости растерялся. Он же меня инструктировал, что делать, в случае, если бюреры полезут, но тут все из головы вылетело. А отец и кричит:

– К двери, Шурка! Туда! – и рукой машет в конец коридора, а там, в конце коридора дверь такая маленькая, толстая на поворотном затворе.

Тут люди стали из дверей выбегать, по коридору комнаты были на обе стороны. Я к двери подбежал, рюкзак с бутсами бросил, стал затвор поворачивать, а не могу: или сил не хватает, или заржавело. А тут отец подскочил, навалился. Ну мы вдвоем на затвор налегли, я тянул, что есть мочи, да и у него жилы на шее и висках вздулись, и крякнуло там вдруг что-то и пошло, пошло колесо вращаться, а тут вдруг как бахнет! Меня о стенку швырнуло, смотрю: и отец на полу лежит, а кругом клубы пыли, песка и цемента клубятся. Оказалось, что стенку, рядом с которой комната наша была, бюреры взорвали, я думал, они сейчас свой «Торнадо» врежут и все: хана тогда нам всем, но они только через пролом гранаты со слезоточивым газом закинули. Я слышал: по коридору что-то брякнуло, а потом зашипело, и белый дым по полу пошел. А отец после взрыва уже в себя пришел и кричит:

– Сашка! Противогазы! – и тычет мне за спину. Я обернулся, а там спасбокс старый висит, без крышки, и внутри противогазы. Я противогаз оттуда вытащил, к отцу бросился, а он кричит опять:

– Себе! Сначала себе!

А я уже чувствую, как дыхание перехватывает, так что и вдохнуть-то уже сложно, прижал противогаз к лицу, вернулся за другим, отцу подаю, а он уже рядом стоит. Противогаз схватил, надел и нырнул куда-то в этот слезоточивый туман, а я слышу: там еще и еще гранаты по коридору катятся. Я несколько раз с силой выдохнул, чтобы воздух под противогазом от газа очистить и вроде нормально стало, а кругом кошмар: люди полуголые по коридору мечутся, кто с оружием, кто с ребенком под мышкой. И тут мне под ноги малышка из этого тумана падает, волосы русые, длинные, платьице темненькое. Задыхается, а лет ей, наверное, около трех. Я в спасбоксе пошарил, смотрю, а там детских противогазов нет. Ну я взрослый взял. А куда ей взрослый, разве только всю голову в него запихать, он же не прилегает нигде!

А мой противогаз в этот момент запотевать начал. А тут еще туман, и я ничего не вижу, кроме этой девчоночки махонькой, а она на спину перевернулась, бледная совсем и задыхается. Я думаю, у нее астма, наверное, была, а тут такое! А мне-то что делать? Но тут вдруг из ниоткуда мужик появился. Схватил ее на руки, дверь эту металлическую рывком открыл, через порог перепрыгнул да и пропал в темноте. И я тоже понимаю, что драть надо, а куда я побегу, когда отца рядом нет? А тут вдруг отец снова из дыма появился, за спиной Калашников болтается, дверь еще шире распахнул, я смотрю, а за ним куча народу бежит. Он их вперед пропустил и меня спрашивает:

– Ты Абакума видел?

А я головой мотаю, мол, нет. Ну он ругнулся и опять в туман нырнул. Я за ним! Не видно ничего и ясно, что еще немного и бюреры штурм начнут, буквально секунды остались. А мимо меня женщины бегут с ребятишками, все в противогазах. Здорово тут у них все это дело организовано – первые секунды, конечно, неразбериха, но минуты не прошло, как они уже покидают тоннель. И тут я заметил у провала первые фигуры нападавших. Ну и они, видать, нас заметили и сразу огонь открыли. Отец меня к какой-то двери толкнул, чтобы от пуль уберечь, а сам к другой по полу перекатился и оттуда отстреливаться начал. Двигался он, как настоящий военный, хотя и не был им сроду, он раньше журналистом работал.

Ну я тоже в дверь вжался и понимаю, что ситуация-то патовая: мы с ним по разные стороны, а по коридору пули свищут, мясорубка натуральная, а сзади у двери уже кричат, видать, зацепило кого-то. Мне в лицо то и дело осколки камня и кирпича летят. И ни вперед, ни назад, и Абакума нигде нет. И тут отец как заорет:

– Лохматый! Ты где?

И слышу, вроде идет кто-то! Прямо по коридору несмотря на пули все ближе и ближе шаги такие тяжелые и уже рядом совсем. И еще слышу, что-то тяжелое по коридору волокут. Я обернулся, смотрю, а это натурально Лохматый и еще несколько его ребят. На лице у каждого маска какая-то, видимо, бронированная, а перед собой они толстенный такой металлический щит толкают на колесиках, а сзади у щита упоры противно по полу скрежещут. А в руках у Абакума огромный такой пулемет, а за спиной ранец висит. Я такие пулеметы в фильмах только и видел. Ну они нас от пуль отгородили, Абакум тут же в коридоре встал, как рыкнет отцу из-под маски этой:

– Уводи пацана! Закрывай затвор! – а потом пулемет вскинул, в амбразуру на щите просунул и на курок нажал! И тут как загрохочет! Аж с потолка все посыпалось! И все они огонь открыли, и больше я уже бюреров не видел. А отец схватил меня за руку и по коридору поволок. Сам пригинается на всякий случай и меня тоже старается пониже пригнуть. Ну правильно, от рикошета никто не застрахован.

Там у двери парень лежал мертвый, я смотрю, а кеды-то у него знакомые такие, зеленые… Отец над ним наклонился, пульс пощупал и головой мотает, мол, все – нету пацана. А потом он рюкзак схватил, а я – ботинки свои, и мы дверь опять открыли и выбежали, отец ее захлопнул, и слышу, в темноте на затвор сразу навалился. Ну я помогать стал. Потом фонари достал. Один отцу отдал, а второй включил. Смотрю, а там так хитро сделано, что дверь с той стороны уже не откроешь, только взрывать. Я говорю:

– Пап, а как же Абакум?

А отец смотрит на меня, у него противогаз тоже запотел, – не потому, что нам жарко, а просто здесь в коридоре холодно, – он вроде бы опомнился и противогаз стащил, и говорит громко, чтобы и я услышал:

– Абакум выберется, там ходы есть! Надевай ботинки и айда!

Я тоже противогаз снял, ботинки натянул, и мы быстро вперед по коридору побежали. Но отбежали мы недалеко, потому что вдруг раздался такой взрыв, какого я еще не слышал, я хотел было обернутся, чтобы посмотреть, но тут меня отец на землю толкнул, а потом словно налетело на нас что-то сзади, и снова – темнота…

Потом, уже когда много времени прошло с этого момента, я думал, может быть, мне надо было отца за руку держать или вперед его пропустить, или вообще никуда не бежать, а остаться там, с мужиками этими и с Абакумом и тогда – кто знает? – быть может, тогда все было бы совсем по-другому. Но тут ведь как? Неразбериха, бой этот, когда соображать? Да и кто же знал, что все именно так случится? Никто…

Очнулся я: кругом темнота. И тихо. Так тихо, что слышно, как сердце бьется. Или, может быть, это кровь в висках стучала? Не знаю. Я из-под кучи битого кирпича выбрался, себя ощупал – целый вроде. Давай на ощупь в темноте отца искать. А где искать, непонятно, кругом только камни острые, арматура торчит, стекло битое, и мне даже страшно стало: вдруг меня насовсем засыпало, и я умру тут без света и воздуха? У меня даже ладони вспотели. А про темноту так вообще старался не думать. Если думать про нее начнешь, такого сразу надумаешь, что и вовсе раскиснешь. А потом я понял, что заблудился и где руками шарю вообще непонятно. Что делать? Я крестик этот махонький под балахоном нащупал, хочу помолиться, а как – не знаю, все из головы вылетело напрочь. Я почему-то в темноте этой даже шептать боялся, словно меня кто-то услышать может. И тут вдруг рюкзак нащупал, а там в кармане зажигалка была. Я колесико крутнул, такой маленький синенький язычок пламени появился, я поначалу ничего, кроме пламени этого и не видел. А потом вниз посветил и фонарь свой нашел. Он, оказывается, чуть сзади и сбоку был, его должно было засыпать, а вот не засыпало. Я бы его все равно без зажигалки не нашел бы. Сначала фонарь не работал, но я отсек для батареек наощупь разобрал, посветил туда зажигалкой, а там батарейки просто сдвинулись, бывает такое на дешевых фонариках. Ну я пальцем на них надавил, чтобы обратно встали, отсек опять закрыл, включил. Посветил туда-сюда, сердце у меня тут и оборвалось. Потому что из кучи битого кирпича рука торчит. Отцовская рука. Серая такая от пыли. И как-то я по этой самой руке сразу понял, что он мертв. А может, и не по руке, может, сердце подсказало. Между родными людьми, знаете же, бывает такое. Я про все в этот момент забыл. И про темноту, и про бюреров, и про то, что у меня же ничего, ничего, кроме папы, на свете нет, что я один теперь совсем остался. Я только тогда, как сумасшедший, кирпичи эти рыл, чтобы до него добраться. А все остальное мне тогда все равно было. Даже если бы меня и засыпало бы совсем в этом коридоре – безразлично.

Не знаю, сколько я эту кучу растаскивал, но откопал я только руки отца, голову и плечи. А ниже плеч его бетонной балкой придавило. Она на него сверху упала. Там их много упало, уложены, видать, были на кирпичные стены, да вот я как-то между ними оказался, а его убило. Я пульс пощупал, а шея у него уже холодная, и ничего не слышно. А вокруг никого, понимаете, никого! Хоть закричись. У нас в интернате пацаны почему-то все говорили, что мертвых боятся. А я не боялся. Это же мой папка был, понимаете вы или нет? Я же нашел его только что вот, вчера! Он же гладил меня руками вот этими и к груди, как маленького, прижимал, как же я мог его бояться? В общем, долго я так возле него сидел, не помню, сколько. Ни о чем не думал, только щекам от слез горячо было.

А потом чувствую: мне кто-то руку на плечо положил, я даже вздрогнул, потому что не слышал я, чтобы ко мне подходили. Я голову поднял, а надо мной старик стоит, в руке фонарь держит. Борода у него белая, длинная, одежда тоже длинная, вся черная, а на груди большой серебряный крест.

– Вставай, – говорит, – сынок. Будем твоего папку хоронить.

Ну встал я, к стене отошел, а старик, наоборот, рядом с отцом встал и молитву какую-то читать начал. Он читает, а я не слышу ничего. Стараюсь прислушиваться, а не могу: слова мимо ушей скользят. А он все говорит и говорит.

Наконец слышу:

– Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, и во веки веков аминь…

А потом он ко мне повернулся и говорит:

– Давай, Шурыч, камни таскать… Мы даже вместе балку не поднимем. Потом похороним, как следует. А если не удастся сюда вернуться, надеюсь, Господь нас простит. На войне, как на войне. Василий был прекрасным человеком и хорошим воином. И мне жизнь не раз спасал, и Абакуму. Упокой, Господи, его душу…

А на меня вдруг такое навалилось! Словно мне кто-то грудь сжимает и воздуху глотнуть не дает. Я уж потом понял, что это и называется – горе…

Камни я таскал на автомате. Ничего не помню. Старик тоже помогал, только он уже совсем старый был, и толку от него было немного. Он то и дело задыхался, на другую упавшую балку присаживался и молитвы читал. А кругом так темно было, тихо и только его голос по коридору в одну сторону разносится. А в другой стороне ведь засыпано все было. А еще я про Абакума думал. Вдруг он все-таки живой остался? Хотя ясно же было: от такого взрыва никто не выжил. Только я и то – не сам. Это все этот препарат, будь он проклят. Очень я тогда жалел, что выжил. Мне так хотелось снова с отцом оказаться, что просто мочи нет…

А потом я следом за стариком пошел. Иду, иду, и тут до меня доходит, что я же ему своего имени-то не называл! Быть может, эти, семейные, которые раньше всех ушли, ему встретились? Я хотел его спросить об этом, а он ко мне на ходу поворачивается и говорит:

– Нет, Шурыч, не встречал я их. А про тебя я и так все знаю.

И тут до меня доходить стало, что это он и есть тот самый отец Евлампий! Почувствовал, видно, что мне не в дугу в этом подземелье и на помощь пришел! А он снова говорить начал:

– Ты, – говорит, – только, Саша, на остальных не обижайся. Есть среди нас воины, а есть и простые люди. А то, что ушли они отсюда и на помощь Абакуму не остались, так на это свои причины есть. Детишки. Вдруг заберут у них детишек, как тебя у твоего папки забрали? А они боятся этого пуще смерти. У них вся жизнь в детях. Да и как повоюешь, если у тебя ртов мал-мала меньше? Вот то-то и оно! Так что ты зла не держи.

– А я не держу, – отвечаю, – я ж сам видел, там маленькие.

– Ну молодец, – говорит.

Тут мы до конца тоннеля дошли, и надо вверх по металлической лестнице лезть. Он снова в углу на какой-то старый ящик присел, отдышаться. А под ногами у нас решетка, куда дождевая вода стекает. А отец Евлампий и говорит:

– Ты, Саша, фонари погаси.

Я фонари выключил, сначала свой, а потом и его, стою рядом, на стену оперся, кругом темно. И слышу вдруг внизу под этой решеткой шаги, а потом и свет увидел. И голоса бюреров совсем рядом.

– Сержант Бергман… Сержант!.. – это кто-то, видать, к своему командиру обратился.

А сержант этот что-то забасил в ответ, я так и не расслышал, что, а потом они дальше протопали, и свет от их фонаря пропал. Мы еще посидели немного в темноте, то есть священник сидел, а я-то стоял, а потом наверх полезли. А там еще один тоннель начинается, больше первого. А мне до этого все равно было, куда идем, а тут я все-таки спросил.

– На юг, – говорит мне отец Евлампий. – от центра подальше. Там нехорошо сегодня будет.

А что нехорошо так и не сказал.

Я его снова спрашиваю:

– А мы от этих уйдем, да?

А он мне отвечает:

– Нет, – говорит, – Шурыч, не уйдем, минут через сорок мы с ними встретимся. Только ты не бойся. Все хорошо будет, я тебе слово даю.

И говорит он так, что не верить ему никак нельзя, потому что я же понимаю, что он специально пришел, чтобы мне помочь. А откуда он об этом узнал? Неужели от… от Бога?..

Это же уму непостижимо!

А потом сверху где-то далеко-далеко зашумело, и я понял, что мы под пятым транспортным кольцом проходим. Я думал, что вот-вот уже придем, мы и так уже далеко ушли, а священник все идет вперед и идет, и почти не останавливается. Несколько раз мы поднимались, а потом спускались, а один раз пришлось даже брести по колено в воде, отец Евлампий только полы своей одежды подобрал и ничего, шел так впереди довольно бодро. У него под одеждой этой сапоги были надеты. Потом, конечно, ему отдыхать пришлось. А после мы полезли в совсем узкий лаз, который вел куда-то вверх, я думал, мы, наконец, на поверхность вылезем, но не вылезли. Мы, видать, так глубоко под землей были, что до поверхности далеко оказалось. А потом мы, вместо того, чтобы наверх идти, наоборот, по лестнице в узком колодце снова вниз полезли. Спустились и оказались в каком-то коридоре. Коридор странный: пол у него широкий, каменный, а свод полукругом, из кирпича. Мы, пригинаясь, прошли по нему, а потом опять в лаз протиснулись. Тут отец Евлампий меня поторапливать стал, хотя ходок из него тот еще был, я бы без него далеко уже ушел, а он задерживал. Ну я ему тогда помогать стал, как мог, чтобы побыстрее получалось. А он сначала быстрее пошел, а потом остановился, чтобы дыхание выровнять. Мы в этот момент у какой-то железной двери находились. Дверь была ржавая, и вообще не верилось, что она открывается. Он отдышался и сует мне в руку что-то, я глянул, а это ключ большой. Он и говорит мне шепотом, совсем тихо:

– Так, Александр, там сейчас напротив дверь будет, а еще нас там ждут уже. Так вот ты ничего не бойся, но главное, дверь эту открой и внутрь зайди. А до этого за моей спиной держись. Понял?

Я головой мотаю, мол, понял. А он откуда-то вытащил две пары солнечных очков вроде горнолыжных.

– Надевай, – говорит.

А я ничего сообразить не могу. И так темно, зачем еще очки надевать? Но послушался, очки надел и почти на ощупь за отцом Евлампием двинулся.А отец Евлампий широко так перекрестился, дверь эту ржавую с силой толкнул и за порог шагнул, а там помещение такое непонятное, потолка в темноте не видно, в стороны коридоры уходят, а под ногами вода черная бежит. А на противоположной стене еще одна дверь. А отец Евлампий на середину вышел и фонарь на пол поставил, сам вперед идет, а я за ним следом. И ничего так вроде бы не замечаю, только тревожно после его слов. А едва мы середину прошли, крик раздался:

– Стоять! Не двигаться!

И откуда-то сверху яркий луч прожектора ударил. Мы бы, наверное, ослепли от него, если бы очки не надели. Но отец Евлампий не дрогнул, встал, выпрямился, а росту он оказался богатырского, это на свету хорошо заметно стало, только старый он был уже, худой, но видно все же было, что когда-то он был ого-го-го каким мужиком! Ну выпрямился он и говорит мне тихо:

– Открывай, Шурыч.

А я уже совсем возле двери стою, пощупал, а личинка замка вот она, рядом. Я на ощупь ключ вставил. Не знаю, как это у меня получилось, руки потому что у меня тряслись, а тут голос снова сверху раздается:

– Соловьев! Отойди от попа!

И тут я снова вздрогнул, потому что понял, что где-то в темноте этот бюрер Шварц меня ждет. А потом мне все равно стало. Нельзя ведь все время бояться, понимаете? Я уже такое сегодня увидел, что не каждому взрослому видеть можно. Хуже смерти не будет, а если после смерти есть жизнь вечная, то ведь и смерти нет! А отец Евлампий мне снова спокойно так говорит:

– Открывай, Шурыч.

Ну я тогда к двери повернулся и ключ поворачиваю. А он хоть и большой, а поворачивается легко, только скрежет раздается. А потом эта дверца сразу сама приоткрылась. Я вижу: там внутри светло. И кажется мне, – сделаю еще два шага, и все, не достанет меня прожектор.

А тут черный этот сверху командует:

– Эй, Бергман, сними мальчишку!

А я вместо того, чтобы со всех ног внутрь кинуться, обернулся вдруг назад и стою, как истукан. И видно меня оттуда, сверху, как жука на холодильнике. Хлопнул ладошкой и все – нету. Короче, смерти я искал тогда. Но только мое время еще не пришло. Слышу, вроде бы кто-то затвором в темноте лязгает. Лязгать-то лязгает, да только почему-то не стреляет. Заело там у него что-то. Он сквозь зубы ругается, да так скверно ругается, мочи нет. Тут отец Евлампий и говорит:

– Постыдился бы. Нас не стыдно, Бога побойся.

А Бергман вдруг как заорет, автомат этот свой в темноте дергает, затвор, наконец, передернул, и как над нашими головами очередь пустит! В нас только осколки камня полетели. А отец Евлампий стоит и не шевелится и в темноту очками этими темными смотрит. А этот Бергман снова давай ругаться, у него опять там переклинило что-то.

А Шварц этот орет так противно:

– Вы, твари, щенка убить не можете! Чего стоите, пристрелите пацана!

И тут слышу я, в темноте один за одним затворы защелкали. У меня во рту сразу пересохло и под ложечкой горячо стало. Не от страха, нет, от волнения. И тут отец Евлампий спокойно так говорит:

– Спускайся вниз, дух тьмы. Или ты боишься старика и мальчишку? Спускайся, ибо время твое подходит к концу, потому что грядет Царствие Небесное.

И сказал он это вроде бы негромко так, а голос его вдруг от стен отразился и по коридорам гулять пошел. А ведь только что эха не было. А тут появилось. Ну а потом вдруг прожектор этот, который на нас светил, взорвался. Они там, в темноте своей, по-моему, даже подпрыгнули от неожиданности, хорошо, на курок никто не нажал. Темно стало. Я очки на лоб поднял, а в свете фонаря, который отец Евлампий на середину поставил, видно более-менее. И тут я увидел, что справа и слева от нас бюреры стоят с автоматами наизготовку, а напротив, прямо на стене Шварц этот черный висит. А как висит, непонятно. Одет он в такой длинный кожаный плащ, а за спиной у него крылья, черные такие, кожистые. Его же подчиненные как это увидели, так в стороны от него и шарахнулись, и сержант этот Бергман вроде бы даже автомат вскинул. А Шварц на пол бесшумно опустился. Улыбается так мерзко. А по морде видно, что разозлился он до предела.