НеКлон

– Исполнилось позавчера, тридцать первого мая. Я ведь уже говорила.

Тридцать первого мая. Мой день рождения двадцать первого мая. Неужели всё-таки подстава? Лучше проверить сразу.

– Ладно, теперь давай поговорим по-другому. – Я сделал стремительный выпад вперед и с лёгкостью прижал её спиной к двери. Схватив её за плечи, я начал с силой трясти её, при этом заглядывая в самую глубь её огромных серых глаз. – Кто ты такая?! Кто тебя послал сюда?!

Ничего не ответив, она резко врезалась обоими предплечьями мне в грудь, но и тогда мои руки не выпустили её. Она уже хотела смело ударить кулаком прямо в мой нос, но я уклонился. В следующую секунду она наступила мне на ногу, после чего всё же сбросила мои руки со своих плеч и сразу же попыталась открыть входную дверь, но я оттянул её назад за плечо, а приоткрывшуюся лишь на пару сантиметров дверь с грохотом захлопнул одной левой.

– Ладно-ладно, успокойся. Я просто проверял.

Тяжело дыша, смотря на меня снизу вверх округлившимися до предела глазами, она словно пыталась понять, чего я добиваюсь:

– Что проверял?

– Ты говорила, что хорошо дерёшься.

– И что же?

– Как для девчонки, скажем так, неплохо. – Теперь мне захотелось проверить её на испуг: – Однако изнасиловать тебя мне не составит труда. – От услышанного её лицо переменилось, но не так, как я того ожидал – не от испуга, а, скорее, от недоумения. – Ага, брови подпрыгнули – боишься?

– Не боюсь.

– Теперь вопрос: почему?

– Что такое”изнасиловать”?

От услышанного меня покоробило. Я сделал шаг назад и, продолжая смотреть в её лицо, начал пытаться понять… Она говорила серьёзно. Действительно не понимала… Но как такое возможно? Притом что отбивалась она отлично, хотя и неубедительно, как для засланного агента. При этом даже после произошедшей между нами стычки, которая скорее была нападением с моей стороны, она оставалась стоять передо мной и не торопилась совершить повторную попытку открыть дверь. Значит, откуда бы она ни пришла, идти ей некуда…

Я не знал, какие слова в этой ситуации подойдут лучше всего, поэтому спросил наобум:

– Хочешь есть? – Помедлив секунду, она всё же утвердительно кивнула головой. – Тебе нужен душ, а твоей пыльной одежде не помешала бы стирка, но что-то мне подсказывает, что в твоём рюкзаке не найдётся комплекта сменной одежды. Я угадал?

– Угадал, – она выглядела растерянной.

– Моя рубашка сойдёт?

Она окинула меня оценивающим взглядом:

– Слишком большой размер. Но на один раз может сойти.

Всё же я надеялся услышать от неё эти слова при других обстоятельствах, в гораздо более спокойной и интимной обстановке. Но это был даже не намёк. Она действительно говорила всего лишь об одежде. Что ж, может ещё передумает?

Что-то в этой девушке меня по-настоящему сильно цепляло. И дело было не только в её внешних данных.

В моей рубашке она утопала и оттого смотрелась особенно сексуально. Я старался не пялиться. Но всё же мой взгляд так и цеплялся за мокрые кончики её невероятно густых волос, касающиеся её приоткрытого декольте. Она не надела лифчик, и теперь я пытался понять, намёк ли это на то, что я могу надеяться увидеть её сегодня в своей постели, или у меня просто необоснованное сексуальное влечение? Ещё и ноги у нее оказались такими стройными…

Я поставил тарелку перед ней, специально отведя взгляд в сторону, чтобы случайно не зацепиться им за ложбинку её груди третьего размера:

– Сегодня скрэмбл с овощами. Небогато, но завтра будет вкуснее.

– Хорошо.

Её “хорошо” словно елей мне на душу пролило: значит ли её согласие, что и завтра она собирается ходить передо мной в таком соблазнительном виде? Хотя, при чём здесь соблазн? Просто быть здесь. Не обязательно в моей рубашке. Может быть мы вообще не потрахаемся. Такое предположение досадно, конечно, но а вдруг она так и не захочет? Даже больше, чем досадно… Очень досадно.

За этот вечер я отметил в своей гостье много странностей, помимо её сексуальности, крайне эпично подчеркнутой моей рубашкой, которую она столь невозмутимо надела на своё голое тело, о чём я никак не мог прекратить думать.

В своём имени она всё ещё как будто сомневалась. Некоторые слова, вроде “бродяжка”, она как будто впервые слышала, что наводило меня на мысль о том, что она может быть нелегальной мигранткой. Но если так, тогда откуда вдруг у неё такое хорошее знание языка и отличный акцент, чёткое произношение?..

Печенье она уплетала так, словно впервые в жизни ела сладость. Наблюдать за этим было так же приятно, как за её вздымающейся грудью.

На ночь я снова оставил дверь в свою комнату приоткрытой, в надежде на то, что она всё же придёт. Пару раз я попытался ей намекнуть на то, что между нами может быть “что-то интересное”, но она как будто в упор не поняла ни одного моего прозрачного намёка, хотя выражение её лица будто выдавало её попытки понять (вскоре я пойму, что эта её черта меня тоже притягивает).

Так и не дождавшись шагов в коридоре, я почти успел заснуть разочарованным, когда впервые услышал её ночной крик… С этого момента я понял, что секс с ней мне совсем не светит, даже если я закормлю её всеми видами романтических ужинов, на которые только смогу извратиться. В том, что она травмирована внутренне, я понял этой ночью, а с утра увидел ещё больше травм: на её оголенном плече сиял огромный фиолетовый синяк. Этой самоуверенной и при том наивной красоте кто-то определённо точно намеренно причинил вред. От этого осознания у меня знакомо свело зубы – захотелось прикончить зверя, вкусившего запретную кровь.

Глава 51

Брэм Норд

Я обычный мужик тридцати лет, живущий на подержанной яхте, отдающий должное уважение процессу приготовления вкусной еды, выпивающий в барах и на первый взгляд – надеюсь – кажущийся человеком, не имеющим тёмного дна, которое между тем есть у каждого. Кто-то хранит свои скелеты в шкафу. Мои же скелеты слишком далеки от аллегорического значения, чтобы их возможно было хранить в столь непрактичных местах. Да и шкафов понадобилось бы слишком много. Неудобно.

Сначала я хотел стать шеф-поваром. А потом стал самым невидимым киллером Скандинавии. Как так вышло? Достаточно просто: я выжил, а моя семья – нет.

Аутопсия установила точную причину смерти моей четырехлетней сестры, тридцатилетней матери и сорокалетнего мужчины, из дома которого мать планировала сбежать, но не успела. Мужчина застрелил сначала мою мать, затем мою сестру, после облил свой дом бензином, бросил спичку и выпустил пулю себе в висок. В это время восьмилетний я находился в другом конце города – в компании школьного друга продавал печенье, чтобы помочь матери с деньгами, с которыми у неё всегда были проблемы.