НеКлон

Перл По потеряла голос из-за серьёзных проблем с голосовыми связками. Ушла в собственный бизнес, также связанный с музыкой, по воскресеньям кормит нуждающихся людей за свой счёт, ударилась в религию.

Каждому из этих людей я оставила их жизни. И тем самым не погубила свою. Поэтому испанское солнце в этот летний день казалось мне особенно ярким, коричневая чашка в моих руках особенно красивой, а вкушаемое мной кофе особенно вкусным…

Выяснилось, что я была не единственной выжившей в ту пылающую ночь в Миррор. Эта новость потрясла меня до глубины души. Были ещё два клона: парень и девушка, улизнувшие на ночь в мастерскую с целью уединиться. Парень под номером одиннадцать тысяч сто и девушка под номером одиннадцать тысяч двести двадцать восемь. Парень был моим ровесником, девушка немногим младше, я знала обоих в лицо. Они были парой. Именно на этой почве и ещё на факте того, что они оба были клонами умерших людей – бывший премьер-министр и актриса, – вокруг них устроили настоящее реалити-шоу. Их поселили в доме, в котором за ними следили вездесущие камеры наблюдения, они стали популярны среди оригиналов, жалеющих лишь о том, что у их подопытных любимчиков никогда не будет потомства, ведь девушка была стерилизована, а парень перенёс вазэктомию. Им дали имена – Арвид и Элин, в честь их оригиналов, – но не дали свободу. Спустя несколько месяцев они оба пропали без вести. До сих пор неизвестно, куда они делись: избавилось ли от них правительство или они сбежали? Загадка, навсегда оставшаяся тайной. Я же воображала себе, что эти двое всё же сбежали, к примеру, в соседнюю Финляндию, при помощи добрых людей – не таких, как Брэм, а совсем добрых, – смогли обзавестись собственным домиком в какой-нибудь глуши, наладить хозяйство и вдвоём дожить до глубокой старости…

Хонас Зарр потерял всю свою власть. Очевидно, я приложила его головой к столу достаточно сильно. Ему диагностировали тяжелую степень сотрясения головного мозга, что в сочетании с его возрастом принесло свои плоды: старик резко сдал позиции, на публике демонстрировал сильный тремор рук, дрожание губ и хромоту… Ближний круг Зарра утверждал о провалах в памяти: он как будто забывал о том, что Катарины больше нет, и никак не мог вспомнить, каким именно образом заполучил сотрясение своего мозга. Его время прошло – он стал негодным для политики и уже в конце прошлого года сложил с себя все полномочия. Однако у него остались приспешники. Они пылали страстью в своём желании продолжать дело своего бывшего предводителя: рвали и метали за политический курс “Одна семья – один ребёнок” и всерьёз собирались запустить аналог Миррор. Все их планы провалились. Впредь шведские семьи будут заводить столько детей, сколько пожелают, и клонов на их земле больше не будет. Мы обнародовали видеозаписи с флешки, отданной мне 11112. Таким образом клон человека, положившего всему этому начало, положил всему этому конец. Я решилась на этот шаг даже не потому, что политики всего мира тут и там заговаривали о “необходимости” выведения клонов, а потому, что таково было последнее желание 11112. Обнародовала не всё – отобранные и самые страшные кадры, на которых точно не была запечатлена я. Всё было сделано максимально аккуратно, совершенно инкогнито, со специального компьютера… Стоило этим видеозаписям попасть в сеть, и действующее правительство Швеции ушло в отставку, а о возможности воспроизведения клонов сразу же замолчал весь мир. Надолго ли?..

Я вздрогнула от мягкого шума колёс по брусчатке – белый кабриолет остановился впритык к моему столику. Всего лишь арендованная машина, а за неделю пребывания в этой чудесной стране уже как будто совсем наша.

– Сероглазка, готова двигаться дальше? – зубы Брэма едва уловимо блеснули лучезарной улыбкой.

– С тобой хоть на край света, – в ответ улыбнулась я.

Выпорхнув из-за столика, не забыв оставить оплату за кофе и чаевые круглыми монетками, я впорхнула в автомобиль и поцеловала того, кто подарил мне целый мир.

Что было дальше?

*** Forgiveness is salvation *** *** Прощение есть спасение ***

С той ночи на пристани в Стокгольме я начала чувствовать себя по-другому. Как будто раньше только предполагала, что могу всё, а теперь стала знать это наверняка.

Мы уезжали долго: вплавь до Дании, спустя сутки вылетели в ОАЭ, оттуда в Индию и только уже после Индии добрались до Канады – целых девять дней в дороге. Меня поразили самолёты. Я испытывала перед ними трепет, похожий на смесь восторга и испуга, который порой испытывала в обществе Брэма. Это было необычно… Нормально ли? Не знаю. Я всю свою жизнь до тех пор прожила в состоянии “нормально для клона”, так что всё ещё не разобралась, что такое “нормально для человека”.

Брэм позаботился о той сумме, что лежала на моей карточке. Сделал какие-то транзакции через непонятные мне счета, таким способом окончательно отделив их историю существования от “фабрики клонов”. Теперь счетов-хранителей было несколько: два моих и два его – сумма поровну, я настояла на этом условии, так как изначально Брэм собирался оставить все эти цифры закреплёнными исключительно за мной. Часть суммы мы выделили на благотворительность – Брэм тщательно следил за этими важными вкладами, – часть суммы решили не трогать, ещё одну часть тратили на путешествия, и четвёртую часть Брэм выгодно вложил в какие-то акции, в которых я ничего не смыслила, как и во всём окружающем меня мире. Благодаря этим акциям, наш годовой прирост был в полмиллиона и ещё чуть-чуть, что, кажется, очень много. Спустя какое-то время мы решили инвестировать в недвижимость: купили пару вилл на островах, на которых нам понравилось бывать, стали сдавать их в аренду – каждая приносила около ста тысяч в месяц. Этот доход я полностью и совершенно смело снова тратила на благотворительность. Идея с виллами мне очень понравилась ещё и потому, что во время отдыха на них Брэм всё-таки реализовал своё желание и научил меня плавать.

Примерно спустя год я наконец начала чувствовать себя по-настоящему счастливой, полностью свободной, без единого намёка на напряжение – неторопливо, но всё же начали уходить ночные кошмары, я увлеклась рисованием, продолжала узнавать многое об этом мире вместе с Брэмом, который, как оказалось, тоже порой не знал некоторых вещей. Например того, что шампанское может “столько” стоить или что вблизи китята выглядят гигантскими. Начав ощущать и осознавать прежде неизвестную мне лёгкость, я набила себе татуировку на том же месте, что и у Брэма, только другие слова: “Forgiveness is salvation”* (*Прощение есть спасение). И дальше становилось только лучше…

Брэм поделился со мной своими мечтами. Одной из них было желание иметь “собственный угол”. Мы выбрали кажется самый красивый дом в Канаде, расположившийся в красивом месте: на берегу большого озера – с нашей стороны берега всего дюжина милейших, больших, двухэтажных домиков, а с другой стороны берега всего восемьдесят домов вглубь леса. Дом был замечательным: уютный, новый, до нас в нём совсем никто не жил, правда, большеватый, как для двоих, но Брэму он сразу же понравился, так что я тоже в него влюбилась всем своим сердцем. В этом месте Брэм научил меня готовить разнообразные блюда (особенно хорошо у меня получались пудинги), хотя продолжал предпочитать заниматься этим процессом в одиночку – у нас появилась большая, роскошная кухня, – а еще именно здесь он научил меня стоять на коньках, играть в хоккей с соседями, с которыми, как выражался Брэм, “нам очень сильно повезло”, хотя его и напрягало отношение одного соседа к своей жене… Но опасность благополучно миновала: пара переехала на юг, продав свой дом молодой семье с тремя детьми и четвёртым на подходе. Я испытала невероятное облегчение от такого разрешения столь напряженной для нашей пары ситуации.

В этом доме мы жили только зимой, потому что Брэм любил зимние праздники и предпочитал проводить их в домашнем уюте. После первой же зимы эти праздники полюбила и я: украшение рождественской ёлки и сияние огоньков гирлянды в темноте напротив мигающего угольками камина, и мы с Брэмом в обнимку под пледом – одно из лучшего, что происходило в моей жизни. И ещё игра в снежки, несомненно… Всё это для меня было неизвестно и ново, и скоро стало дорого и любимо.

Однако всю мою жизнь меня больше всего поражала, впечатляла и вдохновляла именно возможность путешествовать. Со временем мы обзавелись новыми настоящими паспортами и совсем перестали сидеть на месте, даже однажды провели в своём доме неполную зиму – всего два месяца, и снова в путь, в который я всегда так стремилась и тянула за собой Брэма…

Первые двенадцать лет были такими цветастыми, яркими, головокружительными и пьянящими, что я не успела заметить, как они миновали. Мы побывали в девяносто одной стране, перепробовали миллионы вкусов, увидели миллиарды красок. До моего тридцатилетия оставалось не так уж и далеко, когда я в первый раз серьёзно занемогла. До тех пор я только пару-тройку раз несерьёзно простывала, но не более того, а здесь вдруг совсем раскачалась. Было начало весны, мы только приехали в Италию из Австрии, и всё, как и всегда, казалось таким замечательным, но со мной начались такие серьёзные неполадки, что я едва находила в себе силы наслаждаться теплотой весенних дней или вечерними сеансами просмотра фильмов, которые Брэм вдруг устроил мне: вместо привычных триллеров потоком подсовывал сплошь любовные мелодрамы, обязательно со счастливым концом в виде свадеб, рождения детей, формирования счастливых семей… Позже я долго смеялась, узнав, что таким образом он подготавливал меня к обряду предложения мужчиной женщине руки и сердца. Он стоял на одном колене, как все мужчины из романтических фильмов, и протягивал мне потрясающей красоты колечко в коробочке, обитой красным бархатом. До того волшебного вечера я даже не думала о нас в таком ключе и вообще не предполагала, что мы можем официально стать мужем и женой. В моём представлении мы уже таковыми являлись, а белые наряды, золотые кольца, запряженная карета, букеты цветов – это всё казалось мне скорее сказкой, нежели тем, что действительно может случиться в моей реальности. Родом из сказочной фантазии было и то, что со мной начало происходить после того, как я сказала заветное “да”. Стоило Брэму надеть помолвочное кольцо на мой безымянный палец, как он сообщил мне невероятное – сказал, что я беременна. Я расхохоталась. Я, и вдруг беременна?! С чего бы это?! Мы не планировали заводить детей, хотя много лет назад, сразу после нашего прибытия в Канаду, и выяснили тот факт, что я вовсе не стерилизована. Тогда же мы определились с тем, что заводить детей мы не будем. Я считала себя слишком травмированной для подобного и сразу же предупредила Брэма о своём нежелании становиться чьей-то родительницей. Он покорно принял моё нежелание, утвердив, что всё будет так, как я того захочу. И вот спустя двенадцать лет после того, казалось бы решившего “всё” разговора, Брэм с сияющей улыбкой на лице ворочает кольцо на моём безымянном пальце и улюлюкая сообщает мне о какой-то там моей беременности… Да, за пару недель перед этим мы немного выпили в роскошном номере необыкновенного отеля и, обнаружив пустую упаковку презервативов, всё равно не сдержались и занялись страстным сексом, но подобное было не впервые… Мы уже так делали пару раз – и ничего не случалось, никаких последствий.

Уже через пятнадцать минут я, сидя на унитазе и удерживая тест на беременность под струёй своей мочи, при этом оттопыривая безымянный палец с кольцом в сторону, чтобы не замочить эту красоту, не верила в происходящее… Да, меня беспощадно тошнит по утрам, да, я стала есть лимоны, да, мне вдруг стало тяжело просыпаться, но беременность – это ведь не про мою жизнь…

Уже спустя несколько секунд тест в моей руке показал две полоски. Я так громко всхлипнула, что Брэм вбежал в туалет с самым беспокойным выражением лица из всех, что мне до сих пор доводилось видеть в его арсенале… Я была напугана этой обескураживающей новостью, а он… Он буквально сиял от радости! Я не выдержала и безжалостно стукнула ладонью будущего отца моего ребёнка, и рассмеялась, и заплакала, и плакала-плакала, а он всё смеялся и обнимал меня.

Когда у меня начал расти живот, он признался мне в том, что всегда мечтал о сыне. После этого у нас состоялся долгий разговор, в результате которого выяснилось, что с момента моего отказа стать матерью прошло двенадцать лет, за которые мы больше ни разу не разговаривали на эту тему. Сейчас для меня это кажется пугающим, потому что я едва не упустила возможность обзавестись самым бесценным человеческим счастьем – своей собственной, дружной, любящей семьёй.

Первого декабря у нас родился сын – Ноа. Ребёнок получился очень красивым: глазами и носом похожий на меня, а всем остальным пошедший в своего отца. Весь следующий год стал для меня невероятным открытием себя и Брэма с новой стороны. В результате я настолько впечатлилась счастливым родительством, в частности Брэмом в роли счастливого отца, что, уложив сына спать в его первый день рождения, призналась Брэму в том, что хотела бы как можно скорее завести ещё одного ребёнка.