Нелли Раинцева

Мн было очень весело. Въ голов шумло. Я расхохоталась.

— Отчего же ты не хочешь взять меня съ собой?

— Барышня, да я бы душою рада, но какъ же?.. Нескладно что-то…

— Шалить, такъ шалить до конца. Я поду. Только вотъ что, ты будешь любезничать съ своимъ Михайломъ, теб будетъ весело, а кто же станетъ развлекать меня? Надо четвертаго, либо подружку, либо кавалера, мн все равно.

Таня весело кивнула головой и отошла къ Михаил.

— Петровъ давеча просился, чтобы Михаило принялъ его въ компанію; они пріятели, оба гжатцы, одногорожане, — сказала Таня минутъ черезъ десять. — Какъ полагаете?

— Принимай, — засмялась я, тмъ лучше: врне не выдастъ насъ, если будетъ виноватъ, вмст съ нами…

Она тоже засмялась.

— Врно. А вы съ нимъ будьте поласкове. Онъ ничего, парень хорошій, какъ есть «комильфотъ», за него даже купчиха хотла замужъ выйти.

И вотъ я, Таня, ея женихъ и Петровъ очутились въ кабинет грязненькаго ресторанчика. Какъ сейчасъ помню его красные съ золотыми разводами обои. Вс были слегка навесел посл угощенія на вечеринк. Мн не слдовало больше пить, но я побоялась обидть людей, истратившихся на наше угощеніе, и понадялась на себя, что не опьяню, — я могу вынести много вина. Ни поддльное шампанское, котораго потребовала Таня, ошеломило меня, и не прошло четверти часа, какъ мы вс были страшно пьяны. Таня стала буйно-весела; а я, наоборотъ, совершенно отупла. Помню, что женихъ Тани цловалъ ее, что она на меня за что-то сердилась, стучала по столу кулакомъ, а потомъ рвала на себ платье и выкрикивала бранныя слова. Ей кто-то зажалъ ротъ. Она перестала буянить, но во все горло затянула псню. Помню, что пришелъ распорядитель и спорилъ съ мужчинами, запрещая намъ шумть, и совтовалъ куда-то перейти…

Меня разбудила страшная головная боль. Я приподняла голову съ подушки и уронила ее назадъ, но мн мелькнули незнакомые обои, и я вскочила и сла на постели, протирая запухшіе глаза и силясь вспомнить, гд я, зачмъ и что со мною. Въ дверь глянуло женское лицо. Я едва узнала Таню. Она была блдна, желта, помята, какъ выжатый лимонъ, и въ глазахъ ея застыло такъ много ужаса, что я сразу поняла все и сама застыла въ столбняк… Таня сла рядомъ со мною.

— Надлали мы дла! — прошептала она.

Я молчала.

— Вы не пугайтесь очень; какъ нибудь спрячемъ, — продолжала она, оживляясь. — Поправить нельзя, а скрыть нетрудно. Онъ не разскажетъ. Онъ самъ больше васъ испугался, когда отрезвлъ и понялъ, въ какую бду втравило его вино. Такъ и бросился бжать, словно полъ подъ его ногами загорлся. Господи! угораздило же васъ такъ перепиться: я сама была какъ мертвая. Не то разв я допустила бы? Тутъ и вины-то вашей никакой нтъ: хмельная — чужая.

Разсказать, что я чувствовала, пока она говорила, и слова ея медленно будили во мн сознаніе и воспоминанія, я безсильна. Все укоряло меня бездоннымъ паденіемъ, униженіемъ, ни съ чмъ несравнимымъ. Стыдъ и обида душили меня, шаромъ подкатывались къ горлу. И когда, наконецъ, вырвались рыданія, я была довольна: иначе я боялась задохнуться. Таня тоже обрадовалась.

— Выплачьтесь, выплачьтесь, это лучше, — твердила она, отпаивая меня водою, — выплачьтесь, да и подемъ. Уже совсмъ свтло. Скоро на Невскомъ начнется толчея, чиновники пойдутъ въ должность, — того гляди, налетимъ на знакомыхъ.

По дорог Таня учила меня, что сказать Христин Николаевн въ оправданіе моего отсутствія во всю ночь…

— Да слушайте, барышня! — вскрикивала она, замчая мой безсмысленный невнимательный взглядъ, и, спохватясь, что меня обижаетъ, продолжала мягче. — Какая вы, право! Вдь надо обдумать дло — ловко его обставить: съ какой стати вамъ пропадать?

Оставшись одна, я почти мгновенно заснула, и такъ крпко, что, слава Богу, ничего не видла во сн, только маялась сухимъ жаромъ да чувствовала сквозь сонъ, что продолжаетъ трещать голова. Таня возвратилась съ приказомъ отъ мама не рисковать собою и, если я нехорошо себя чувствую, переждать нсколько дней у тети.

— Вы ничего не бойтесь, — зашептала Таня, когда мы остались одн. — Видла я его. Говорю: «Бога ты не боишься! Совсти у тебя нтъ!» А онъ весь затрясся. «Обратно, говорить, боюсь до чрезвычайности и совсть имю, оттого сейчасъ и бгу изъ этого дома, на который навлекъ проклятіе. Я, сказываетъ, отъ мста отказался. А какъ Михаилъ Александровичъ не отпустили меня и даже разсердились, что я хочу уйти, то я отпросился у нихъ на мсяцъ въ Гжатскъ побывать къ жен. Въ мсяцъ воды утечетъ много. Елен же Михайловн скажи, что сколь я ни много подлецъ противъ нея, однако, пускай мн врить: никакихъ новыхъ пошлостевъ я не затвалъ, а что было, о томъ буду нмъ до гроба и всегда въ раскаяніи».

Эти слова свалили половину тяжелаго камня съ моего сердца. Публичный позорь отдалился отъ меня, быть-можетъ, и въ самомъ дл, навсегда. Оставалась мука самопрезрнія. ну, съ этою-то справиться и сосчитаться можно! Я чувствовала, что не очень ея боюсь, хотя въ то-же время стыдилась, что не очень. Я взглянула въ лицо Тани; его выраженіе мн не понравилось: она понимала меня, мою трусость и позорную радость, что я выскочила изъ захлопнувшаго было меня капкана. Мн стало обидно, совстно, и я заплакала.

— Мн все равно, я умру! Утоплюсь! — всхлипывала я.

— Ну, вотъ! — равнодушно возразила Таня, и въ тон ея я услышала. — Гд теб? Нешто такія топятся? Жидка на расправу, голубушка.

И она была права: ничего я надъ собою, жизнелюбивой, болебоязливой тварью, не сдлала и со всмъ примирилась. И когда, мсяцъ спустя, убирая мн волосы, Таня сказала мн сквозь зубы:

— Петровъ пріхалъ. Спрашивалъ, чтобы я поговорила… Позволите вы ему стать на прежнее мсто при Михаил Александрович?

Я спокойно пожала плечами:

— Разумется! Мн-то какое дло?!

Въ ноябр наши друзья Кроссовы давали свой обычный ежегодный вечеръ. Я сдлала себ для него прелестный новый туалетъ. Даже мама, которая не любитъ, чтобы я рядомъ съ нею была очень красива, сказала мн нсколько комплиментовъ. Я стояла передъ трюмо и, разговаривая съ мама, примряла перчатки, когда Петровъ прошелъ черезъ залъ изъ кабинета отца, съ портфелемъ подъ мышкой. Я видла въ зеркал его спокойное безстрастное лицо. Его потупленный взглядъ искоса и мелькомъ скользнулъ въ мою сторону и вдругъ въ ясномъ стекл явилось мн совсмъ другое лицо, красное и трепещущее, съ внезапно мутными и шальными глазами… И я почувствовала, какъ подъ этимъ взоромъ румянецъ алою волною разливается по моему лицу и ше, и что мн стыдно, стыдно, хоть задохнуться отъ стыда!.. Это была секунда, меньше секунды, но ея было слишкомъ достаточно, чтобы понять, что онъ не забылъ той ужасной ночи и живо вспомнилъ ее сейчасъ, когда взглянулъ на меня. И я, я тоже вспомнила теперь его лицо, какъ плавало оно тогда предо мною: тамъ, въ ресторан, во мгл хмельнаго тумана, а такое же тупое и чувственно страшное, какъ сдлалось теперь.

Мн стало жутко. Я чувствовала, что замершая было тайна, существовавшая между мною и этимъ человкомъ, снова ожила и протянулась между нами связующей жгучею нитью. Дурной вечеръ провела я тогда у Кроссовыхъ.

Прошло нсколько дней. Наблюдая украдкою за Петровыми, я ни разу не замчала на лиц его ничего подобнаго выраженію передъ кроссовскимъ вечеромъ: обычная одеревянлость равнодушной старательной почтительности, безразличный, точно застылый взглядъ. Но я ему не врила уже. Въ воздух чуялась угроза скрытой любви, грубо-страстной и требовательной, и я холодла отъ страха, что страсть, покуда еще молчаливая и робкая, осмлетъ, выскажется, будетъ требовать, грозить. Да, именно такъ: въ своемъ тайномъ позор, я не сомнвалась, что если Петровъ осмлится преслдовать меня своей любовью, то я не услышу просьбъ, а непремнно требованія и угрозы…

У насъ были гости. Я пла. Молодой Кроссовъ постоянный мой ухаживатель — пристали ко мн, чтобы я спла его любимый, старинный романсъ «Si vous n'avez rien а me dire», и я отправилась изъ зала въ боковой кабинетикъ, чтобы взять съ моей нотной этажерки тетрадь, въ которой была вплетена эта ветошь… Въ кабинет было темно, свтъ изъ зала падалъ, сквозь портьеру, только на полъ, узкой и блдной полосой. Я хотла отдернуть портьеру, но вдругъ сильныя руки увлекли меня въ темный уголь кабинетика, и задушенный голосъ безсвязно зашепталъ мн — онмлой отъ ужаса неожиданности — глупыя и страстныя слова.