Нелюдь
Шрифт:
Камский замолчал на полуслове, открыл глаза.
Медленно, потрясённо повернул голову в сторону прихожей.
«Что, серьёзно?!»
Все сомнения отпали после четверти часа въедливой, двойной проверки. Замочная скважина в их квартире была только одна.
На входной двери.
Константин отпер её, потрогал скважину пальцем с обеих сторон. Ни малейшего намёка на что-либо странное.
– Что, серьёзно? – пробормотал Камский. – Ладно, подождём…
В кармане ожил мобильный.
«Просто сидеть, и молчать, и молчать ни о чём. Просто друг друга тихонько касаться плечом…»
– Да, папа…
– Костя! – В голосе
– Да, отлично, – ответил Камский, стараясь говорить бодрее. – Ты домой когда?
– Слушай, такое дело… Я сегодня у Борьки заночую. Мы тут молодость вспоминаем, он за вторым сосудом воспоминаний в магазин побежал, раздухарились чуток. Его половина в санаторий отчалила, каждой вольной минуте радуется, хрен старый… Ты сам как?
– Как всегда.
– Ладно, не скучай. Завтра решим, когда ехать.
– Всё решим. Давай, до завтра…
Константин нажал «отбой», кинул взгляд на время. Начало десятого.
Вернулся в комнату, долго, неотрывно смотрел на фотографию.
– Женька, я тебя заберу оттуда. Ты только не убегай, ладно? Потерпи, уже скоро…
Перевёл взгляд на экран монитора. Письмо из пустоты сменило «вконтактовское» напоминание о чьём-то дне рождения. Камский удалил и его, пошёл на кухню…
Кровь заняла почти половину двадцатикубового шприца, найденного в аптечке Андрея Игоревича. Константин выбрал её из контейнера до последней капли, мрачно усмехаясь: контейнер для мочи, теперь вот шприц… Зато удобно. Не с чайной же ложечки скважину «поить»?
Надел на иглу пластиковый колпачок, сунул шприц в нагрудный карман рубашки. Пусть будет рядом, мало ли что…
Виртуальный циферблат на «time100.ru» показал шесть нолей, попарно разделённых двоеточиями. А потом крайний правый ноль сменился единицей, двойкой, тройкой…
Время.
«Женька, я иду».
Камский поднялся из кресла, где просидел последние полчаса без единого движения. Словно вгоняя себя в транс подсчётом ползущих к полуночи секунд. Одновременно стараясь понять, что преобладает в душе: надежда, недоверие, страх…
Так и не понял. Единственное, чего не было точно, – желания всё переиграть. Вылить кровь в унитаз, выбросить шприц, лечь спать, утром обсудить детали поездки в Тульскую…
Зажёг свет в прихожей. Стальная дверь цвета «тёмная вишня», с прямоугольным зеркалом на внутренней стороне – выглядела самой обычной.
Камский сдёрнул колпачок со шприца, снял иглу. Положил их на стоящую рядом обувницу, около связки с ключами. Взял шприц под углом и поднёс носик цилиндра к скважине…
Шток пошёл вперёд почти без усилия. Через несколько секунд опустевший шприц лёг рядом с иглой. Камский застыл на месте, ожидая перемен: самых неожиданных, любых…
Дверная ручка плавно, до упора опустилась вниз. Дверь еле заметно дрогнула, словно кто-то пытался открыть её со стороны площадки.
Новая попытка.
Ещё одна…
«Открыть!» Константин торопливо, не глядя, сгрёб связку с обувницы. На ощупь нашёл нужный ключ – самый большой, с двумя бородками. Не сразу попал им в скважину: в пальцы вгрызлась паскудная неуживчивая дрожь.
Поворот, второй, третий. Четвёртый – последний…
Ключ резко вытолкнуло из замка, Камский едва успел поймать его, поспешно пихнул связку в карман джинсов…
Дверь распахнулась настежь.
Наверное, это
было странно, но Константин испытал подобие облегчения. За порогом виднелись уже знакомые сумерки из сна.«Если ад захочет, он может оказаться и за твоим порогом».
Женька стоял метрах в пятидесяти, лицом к отцу. Камский медленно шагнул к нему, готовясь увидеть, как сын отдаляется, не подпуская к себе… Женька остался на месте, и Камский прибавил ходу, а через несколько шагов сорвался на бег, не выпуская из виду худощавой русоволосой фигурки. Все чувства расплавились в жгучем, бешеном стремлении – добежать, успеть…
– Женя!!!
Горло сдавило спазмом – предвестником слёз. Константин крепко прижал сына к себе: сглотнул – тягуче, с болью… Но голос вернулся, и Камский зашептал – торопливо, сбивчиво, часто смаргивая навернувшуюся на глаза влагу:
– Я пришёл, видишь… Пришёл. Сейчас уйдём, я тебе обещаю… Женя, сынок…
– Что, так и не вспомнил?
Вкрадчивое удивление прозвучало совсем рядом. Константин машинально рыскнул взглядом влево-вправо, пытаясь увидеть говорящего. Потом отрицательно мотнул головой:
– Мне нечего вспоминать.
– Дело твоё, – хмыкнула пустота. – Но ответов-то всё равно хочется? Нет?
– Я недавно слышал, что некоторых ответов лучше не знать, – упрямо сказал Камский. – Или что-то изменилось?
– Абсолютно ничего! Просто… теперь мне хочется, чтобы ты знал.
Константин не стал отвечать, молча поднял сына на руки. Женька прижался, обхватил его шею с цепкостью существа, пережившего что-то невообразимо жуткое.
И могущего повториться в любой миг.
Камскому осатанело захотелось что-нибудь сделать с пустотой. Неважно что, но – обязательно почувствовать её страдание…
– А что можно сделать с пустотой? – озадачился голос. – Знаешь… ничего.
Константин сжал зубы, шагнул к светлому пятну дверного проёма. Пустота дала ему пройти метров пять и сочувственно проговорила:
– Это ведь ты во всём виноват… Только ты.
Камский заставил себя идти дальше.
«Брешешь, тварь».
– Чего нет, того нет, – отрезал голос. – Помнишь ту аварию? Да помнишь, такое мало кому по силам забыть… Думаешь, со «Скорой» тогда просто повезло? Не-е-ет…
Константин невольно остановился. Тогда, одиннадцать лет назад, «Скорая» и в самом деле появилась как по волшебству. Потом Камский узнал, что бригада ехала с вызова, после которого безотказный «Форд» почему-то не пожелал заводиться, сделав это лишь через четверть часа. Будто подгадав так, чтобы очутиться на месте аварии спустя несколько минут после столкновения. По выражению словоохотливого врача, беременную Альбину «успели остановить в шаге от бездны».
– Везение, оно ведь из ниоткуда не берётся. – В голосе промелькнули нотки Сильвера, поясняющего про непредсказуемость жизни. – Ты же меня сам попросил… Вспоминай.
– Я тебя не просил… – хрипло прошептал Камский немеющими губами.
Он вдруг услышал дыхание пустоты – затравленное, прерывистое: странно знакомое… А спустя миг – понял, что последует за ним.
– …Помогите, кто-нибудь! Берите что хотите, только пусть живёт…
Полустон, полурычание звучали со всех сторон. Константину невыносимо хотелось заткнуть уши, и только страх расцепить пальцы и отпустить Женьку заставлял терпеть и слушать. Пустота говорила его голосом, и беспощадная память не могла отыскать лжи в этой мольбе…